Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

Потом мелькнула мысль: а что, если Чайка всё-таки ни чёрта не помер? Что, если его сознание тоже где-то внутри? Вот я идиот. Не додумался расспросить Аристова, куда девается то, что было до моего появления. Рвался оказаться на месте подопытного и такие важные детали упустил. Торопился успеть до того, как болячка совсем прижмёт. Ну, сейчас-то уже не узнаешь. Да и не до этого пока что.

Немцы тоже не сидели просто так. Пулемёт время от времени оживал и прочёсывал поле. Не прицельно, наугад, по бугоркам. Для профилактики.

Один раз очередь легла совсем рядом.

Чёртово тело тут же сжалось. Пальцы вцепились в снег, челюсть свело так, что в висках застучало, сердце заколотилось где-то в горле. Опять двадцать пять.

Не сейчас, парниша. Потом трясись сколько влезет. Хоть до утра. А сейчас работаем.

Злость помогла лучше, чем счёт. Пальцы разжались. Тело ещё подрагивало, но снова поползло. Неохотно, как старый мерин в гору.

Вот ведь зараза. Пулемёт, ракеты, враг — со всем этим я знаю, что делать. Много лет только этим и занимался. А как быть с собственным телом, которое в самый неподходящий момент решает, что ему страшно? Договариваться? Не умею. Значит, будем ломать. Всё равно другого носителя у меня нет и не предвидится.

Метрах в восьмидесяти от избы лежал убитый фриц. Крупный, широкий, в серой шинели, уже припорошённой снегом. Лежал на боку, поперёк хода, подогнув колени, будто прилёг отдохнуть. Как он тут оказался, чёрт его знает. Может, вчера контратаковали, может, разведка нарвалась. Неважно. Главное, лежит он удобно. Лучше бруствера не придумаешь.

Устроился за ним, положил винтовку ему на бок. Фрицу всё равно, а мне упор.

Отсюда амбразуру было видно хорошо. Узкая щель под нижним венцом избы, в которой сплошная темнота. Ветер тянул от деревни, и вместе с ним долетали голоса. Немцы разговаривали негромко, но и не особо таясь. А чего им таиться? При такой-то позиции.

— Scheißkälte. Die Iwans kommen heute Nacht wieder, wetten? (Холод собачий. Иваны ночью опять полезут, спорим?)

— Sollen sie kommen. (Пусть лезут.)

— Und wann kommt die Ablösung? (А смена когда?)

— Um Mitternacht. Wenn sie es nicht wieder vergessen. Gib mal Feuer, Willi. (В полночь. Если опять не забудут. Дай-ка огоньку, Вилли.)

Судя по голосам, в подполе трое. Классический расчёт: первый номер, второй и подносчик. Остальные, видать, греются наверху, в избе.

Смена в полночь. Я мысленно усмехнулся. Какие самоуверенные ребята. Они просто ещё не знают, что сменять к полуночи будет некого.

Вилли чиркнул спичкой и, как водится, прикурил первым — своя рубашка ближе к телу. В темноте затлел красный огонёк сигареты. Вот ведь молодцы. Облегчили мне задачу.

Я осторожно навёл ствол на огонёк, замер. Мушки в темноте не видно, прицела тоже. Запомнил точку, приготовился ждать ракету.

Сердце колотилось настолько сильно, что отдавало в приклад. Чёртов студент! Стрелять в таком состоянии — всё равно что вдевать нитку в иголку в трясущемся грузовике. Снова начал дышать. Медленно, глубоко. Терпи, Чайка. Сейчас всё будет.

Ракета хлопнула через полминуты, как по расписанию. Поле залило белым светом, мёртвым и холодным. Время, как это всегда бывает в такие моменты, вдруг растянулось и замедлилось, словно патока, которая перетекает через край. Я видел всё сразу и очень чётко: тонкую струйку дыма над амбразурой, иней на брёвнах, тёмный край немецкой каски чуть выше огонька.

Мушку под каску. Выдох. Палец сам выбрал свободный ход спуска. Чужой палец, студенческий, но движение было моё. Тысячи раз повторённое, вбитое в голову так глубоко, что его не смог выбить даже перенос через восемьдесят с лишним лет.

Выстрел. Приклад толкнул в плечо. Каска дёрнулась и пропала.

— Willi! Willi! Sanitäter! (Вилли! Вилли! Санитара!)

Второй номер сориентировался быстро. Схватился за пулемёт и дал очередь в поле. Длинную, на полленты. Палил в белый свет, лишь бы палить, чтобы заглушить собственный страх. Фрицы никак не ожидали, что кто-то может оказаться настолько близко, да ещё и снять одного из них. Вспышки рвались из амбразуры, как сумасшедшие.

Я чуть не рассмеялся вслух. Этот придурок только что сам себя подсветил.

Взял чуть выше вспышек, плавно потянул спуск. Пулемёт поперхнулся и замолк окончательно.

В избе заорали, затопали сапоги. Но наверху, не в подполе. Ещё одна ракета взлетела вверх. В щели мелькнуло бледное пятно лица. Третий тянулся к пулемёту, чтобы снова дать очередь. Пошёл на хрен, не сегодня.

Я выстрелил.

Всё. Больше желающих добраться до пулемёта не нашлось. Остальные фрицы попрятались в комнате. Три патрона потратил. Осталось двенадцать.

Ну, лейтенант, не подведи. Сделай всё, как надо. Один, два, три, четыре, пять…

— Рота… Вперёд! — донеслось сзади.

Не крик даже — хриплый рык, вполголоса. И почти сразу по всему полю захрустел снег.

Я не выдержал, обернулся.

Над полем как раз повисла очередная ракета — в белом свете я увидел нашу роту. Вернее, её остатки.

Тёмные фигуры вылазили из воронок, поднимались из-за кочек, из-за убитых. Одна, вторая, десятая. Пригибались, проваливались в снег, но бежали вперёд. Тяжело, неуклюже, кто с винтовкой наперевес, кто держа её за цевьё, как палку. Без «ура». Только хруст снега, хриплое дыхание и мат сквозь зубы.

Ракета висела, а они не ложились. Ни один.

Ай да лейтенант. Ай да сукин сын. Получилось.

Немцы спохватились секунд через десять.

— Alarm, die Russen! (Тревога, русские!)

— Wo bleibt das MG⁈ (Где пулемёт⁈)

А нет больше пулемёта, ребята. Кончился. Вместе с Вилли и его сигаретой.

Пули засвистели над полем. Кто-то из наших споткнулся и не встал. Кто-то вскрикнул, схватился за плечо, но продолжал бежать.

А вот мне двигаться пока рано. Рота ещё в двухстах метрах, я в восьмидесяти. Рвану сейчас — окажусь в немецких окопах в гордом одиночестве. Это будет чрезвычайно героически, красиво и очень недолго. Моя работа на данный момент — прикрывать своих. Так больше пользы.

Деревня проснулась разом, как разворошённый муравейник. Самое смешное — немцы настолько прибалдели от внезапности происходящего, что своими выстрелами за минуту показали мне весь расклад. Бери да записывай.

В крайней избе справа, той самой, где совсем недавно сидел мой дружок Вилли, засуетились. Из окна хлопнул выстрел, за ним второй. Там осталось человека три-четыре, не больше. Левее, в соседней избе, ударили