Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

— Студент, сзади! — заорал Кузьмич.

Я развернулся. С другого конца окопа на меня шёл немец со штыком. Медленно, пригнувшись, грамотно. Этот, похоже, в рукопашной кое-что понимает. Только дойти не успел.

Кузьмич прыгнул на фрица сверху, прямо ему на спину, всей своей тушей. Они покатились по дну, сцепившись, как два дворовых пса. Немец, молодой и злой, вывернулся, оказался сверху, потянулся к горлу Кузьмича.

Я метнулся к дерущимся. Ударил штыком сверху вниз, между лопаток. Немец обмяк.

Кузьмич выбрался из-под него, сел, ошалело хватая воздух ртом. Ушанку потерял, усы в снегу и в крови. Чужой, к счастью.

— Ты… ты где этому… — прохрипел он. — Я ж тебя, студент, за дитё держал. А ты…

— В книжках, Кузьмич. Много читаю. Ну а остальное ты подсказал…

— Я? — удивился он.

— Конечно. Вспомни, два дня меня жизни учил.

Вообще, конечно, тыкал я сейчас пальцем в небо. Но тут надежда снова была на чистую психологию. Кузьмич на фронте не первый день. Мужик он простой, свойский. Такой непременно взял бы студента под крылышко и начал бы учить уму-разуму. Большая часть этого «ума», конечно, просто трёп, но, опять же, такой человек, как Кузьмич, если ему сказать, что это он наставил парня на путь истинный, даже не подумает спорить. Хотя сам не вспомнит, а что он вообще говорил Чайке. Главное — результат есть.

— Ну да… было дело, — согласился Кузьмич. — Сразу понял: толк из тебя будет, студент. Молодец, что слушал меня. Вот и говорю: с Кузьмичом не пропадёшь.

Мы рванули дальше по окопу. Тут уже вовсю шла рукопашная. Хотя я бы скорее назвал это не рукопашной, а настоящей свалкой. Хрип, мат, удары, короткие выстрелы в упор. Кто-то кричал по-русски, кто-то по-немецки.

Сразу за изгибом двое наших прижали к стенке здоровенного немца. Один вцепился в его винтовку и не отпускал, второй, коренастый, без шапки, молотил фрица сапёрной лопаткой. Без замаха, коротко, раз за разом, будто дрова колол. Грамотно, между прочим. В тесном окопе со штыком толком не развернёшься, а лопатке размах не нужен.

Чуть дальше какой-то совсем зелёный парнишка стоял над убитым немцем и никак не мог выдернуть штык. Дёргал винтовку на себя, всхлипывал и матерился одновременно. Кузьмич подскочил к парню, упёрся валенком фрицу в грудь, рывком освободил штык и пихнул бойца в спину:

— Не стой столбом, дурень! Убьют!

Парень моргнул, кивнул и побежал за нами.

Я быстро прикинул, сколько наших добралось до окопов. Чисто навскидку выходило человек тридцать. Немцев по домам оставалось с десяток, расчеты на гаубицах, минометчики. Да ещё несколько выскочили на подмогу. Но это уже ничего не могло изменить.

Продержались фрицы пару минут. Потом те, кто ещё мог, полезли из окопа назад, побежали к избам. Ракеты над деревней больше не взлетали.

Ротный обнаружился через несколько метров. Стоял, привалившись плечом к стенке окопа, и бил из нагана в спины отходящим немцам. Выстрел, ещё выстрел. Потом наган сухо щёлкнул вхолостую.

Лейтенант выругался, полез в карман за патронами. Перезаряжать наган — удовольствие то ещё: по одному патрону, через дверцу. В бою это целая вечность.

— Гришин! — рявкнул он. — Гранату им вдогонку!

Гришин, тот самый невидимый, что передавал приказ по цепи, оказался долговязым парнем с гусиной шеей. Он выдернул кольцо, швырнул лимонку вслед бегущим и тут же присел за бруствер. У плетня грохнуло, кто-то по-немецки завыл в голос и затих.

Я остановился, посмотрел по сторонам. Потом не выдержал и покачал головой, недоумевая с того, что реально всё получилось.

Твою ж мать… Мы взяли край деревни.

Ротный наконец справился с наганом, защёлкнул дверцу и тут заметил меня. Задержался взглядом. Долго, внимательно, будто через прорезь прицела смотрел.

— Всё-таки справился с пулемётом, Чайка?

— Справился, товарищ лейтенант. Повезло! — с комсомольским энтузиазмом рявкнул я.

— Ну-ну, — сказал ротный. Точно так же, как недавно, в воронке. — Потом поговорим.

Потом так потом. Главное, чтобы это «потом» у нас обоих наступило.

Я выглянул из окопа. В темноте чернели дома. Немцы закрепились внутри и ждали. За избами, на задворках, молчали миномёты. Пока молчали. Как только фрицы сообразят, что в окопе остались одни наши, начнут класть снаряды прямо сюда. Пристреливать им ничего не надо, окоп они сами копали. Значит, оставаться на месте нельзя.

Ротный, похоже, думал о том же.

— Раненых — на дно, под стенку! — крикнул он красноармейцам. — Гришин, левый край на тебе, держи! Остальным собрать гранаты, у фрицев тоже! Сейчас избы брать будем!

Соображает лейтенант. Пока немцы приходят в себя, каждая минута работает на нас. Будем тупить, потеряем преимущество.

Я снова глянул налево, направо. Рядом лежал убитый немец. Из-за голенища сапога у него торчали колотушки. Две штуки.

Взял обе. Сейчас всё пригодится. Потому что теперь мне предстоит работа, которую я знаю лучше всего. Будем зачищать избушки от фрицев.

Тук-тук, немчура. Дядя Сыч в гости пришёл.

Сыч, может, и пришёл. Только знать об этом, кроме самого Сыча, никому не положено.

Эта весьма здравая мысль догнала меня, когда я уже взялся за край окопа, чтобы вылезти. Догнала и придержала, как рука за шиворот.

Я сполз обратно на дно, сделал вид, что поправляю валенок. А сам быстро прикинул, сколько успел наворотить за последний час. Из лучших побуждений, конечно, но всё-таки. Вернее, формулировка «лучшие побуждения» здесь не совсем уместна. Просто тупо вытаскивал свою задницу из крайне поганой ситуации. Ну и заодно все задницы, которые оказались рядом.

Снял пулемётный расчёт — три выстрела, три трупа. Это раз. Уложил двоих фрицев в окопе на глазах у Кузьмича. Это два. Ротному прямым текстом сказал: пулемёт — моя работа. Это три. А ещё раньше, в воронке, прочитал лейтенанту целую лекцию по тактике: как ползти, когда вставать, почему не ложиться под ракетами. Потом свалил всё на Кузьмича, который об этом ни сном ни духом — четыре.

И все вышеперечисленные героические подвиги совершил рядовой Чайка. Студент, который, если верить словам сослуживцев, ещё днём от каждого разрыва в снег закапывался.

Для одного вечера, пожалуй, многовато.

Ракитин перед отправкой предупреждал: со своими надо быть аккуратнее. Я тогда пропустил это мимо ушей. Какие свои в Берлине сорок первого? А вот поди ж ты. Своих теперь навалом. Вот они, кругом. И для них студент, который воюет как разведчик с сорокалетним стажем, никакой не герой,