Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

Потянулся к винтовке, взял её в руки, обтёр рукавом. Дёрнул рукоятку. Затвор пошёл туго, со скрипом: смазка на морозе загустела. Ничего, разработаем. В магазине пять патронов, в подсумках две обоймы. Итого пятнадцать.

Негусто. Хватит минут на десять хорошего боя, если не жадничать.

Проверил карманы. В шинели нашёлся сухарь, каменный, весь в табачных крошках. Огрызок карандаша. В нагрудном кармане гимнастёрки — письмо, сложенное треугольником. Трогать его не стал. Потом прочту.

А вот в маленьком кармашке на поясе брюк лежало то, что нужно. Кармашек оказался зашит, пришлось рвать нитки ногтями. Внутри обнаружился чёрный гранёный пенал размером с палец. Смертный медальон. Свинтил крышку, вытряс две бумажные полоски, свёрнутые в трубочку. Одинаковые. Одну забирает похоронная команда, вторая остаётся при теле. Всё продумано.

Бумажки были заполнены ровным почерком отличника.

Чайка Алексей. Тысяча девятьсот двадцать первого года рождения. Уроженец — Москва. Дальше звание и адрес родителей.

Насколько я знаю, многие эти бумажки не заполняли — примета, мол, плохая. А студент заполнил. В приметы, значит, не верил. Зря.

Закрыл крышку обратно, сунул пенал на место. Пусть лежит. Надеюсь, не пригодится.

Поглядел на усатого. Тот по-прежнему лежал у края воронки и активно пялился в сторону противника, будто хотел всех их угондошить одним только взглядом.

Подумал немного и сам пополз к краю, но чуть левее. Не уверен в опыте и профессионализме усача. Вон, вертит башкой, как выхухоль. Того и гляди немец срисует.

Нагрёб перед собой снега, чтобы голова не торчала, осторожно выглянул. Муть в глазах за это время почти прошла.

В кино война — сплошная атака. Все бегут, орут «ура», враги падают пачками. Красиво, ничего не скажешь. Только в реальном бою так бывает далеко не всегда. И сейчас так не было.

Судя по тому, что происходит, могу сделать следующие выводы. Наши пошли на штурм, но захлебнулись. Вон, впереди темнеют избы. Там и сидит немец. Удобная у него позиция, ничего не скажешь.

Со всех сторон от воронки — чёрные бугорки. Много. И ни один не шевелится.

Погибшие. Та самая первая волна. Добежали, сколько смогли, там и остались. Кто уцелел, откатился назад. А нам с усатым особенно повезло. Видимо, мы к немецким позициям ближе всех оказались. Хорошо хоть воронок по полю до хрена и больше. Есть куда спрятаться. Другой вопрос: у нас точно откатиться не получится. Только вылезем — сразу положат.

За спиной, сзади, есть лесок. Но до него метров триста голого поля. Вперёд тоже никак, пулемёт голову поднять не даёт. В принципе, приказ командира тогда понятен. Тут просто нет иного выхода. Реально остаётся лежать и ждать. Правда, не уверен, что темнота при таком раскладе поможет.

Посмотрел налево. Там метрах в пятнадцати виднелась ещё одна воронка. Из неё доносился хриплый мужской голос, который крыл матом немцев, мороз и начальство до самого штаба фронта. Последнее впечатлило особенно сильно. Смело, однако. Либо рядом ни одного политрука — видать, ещё днём выбило, они в атаку первыми поднимаются. Либо говоруну уже плевать на всё.

— Не высовываться! Ждать команды! — рявкнул голос, отматерившись. — Кто раньше времени дёрнется, сам пристрелю!

Ну вот и ротный нашёлся.

Над головой коротко свистнуло, за спиной в снег ввинтилась пуля.

Понял, не дурак. Не хрен башкой вертеть во все стороны.

Сполз обратно на дно воронки.

Усатый тихо выругался, затем начал спускаться вслед за мной. Сел рядом. Сунул руки под мышки, поёжился.

— Шалит немец. Патроны бережёт, гад. — Он покосился на меня. — Ничего. Держись Кузьмича. С Кузьмичом не пропадёшь. Только смотри, больше не позорься. Красноармейцы на врага бегут, а ты на землю плюхнулся и лежишь, как тот суслик. Я-то понимаю, первый бой, с кем не бывает. А ротный не понимает. Он у нас такой. Второй раз увидит — пойдёшь под трибунал, и никто не будет разбираться. Понял?

— Понял. — Голос опять сорвался, пришлось откашляться. — Суслики не лежат. Это опоссумы прикидываются мёртвыми.

Кузьмич выразительно хмыкнул:

— Ты бы, студент, не о сусликах с опоссумами беспокоился. Им в своей Африке всяко лучше, чем нам. Тут бы день пережить…

— Да это к слову, — пожал я плечами. — Кузьмич, слушай… Меня, похоже, крепко приложило. В голове каша. Гудит, звенит, ухает. Помню, как бежали в атаку. Потом — взрыв и всё, отрезало. Мы вообще где?

Усатый поморщился с сочувствием, крякнул, сдвинул ушанку на затылок.

— Ну, брат, дела… Контузило тебя, похоже. У нас на заводе мужик был, с германской вернулся контуженный. Два года жену не признавал. Ага… Она ему: «Васенька, Васенька…» А он глаза на неё вылупит. Я вас, говорит, мадам, впервые вижу. Потом выяснилось: притворялся. Чтобы она ему, значится, мозги не канифолила. — Кузьмич тихо хохотнул, махнул рукой в неопределённом направлении. — Вон там, впереди, Холм, студент. Город такой. Немец в ём в кольце сидит с самого января. Обложили наши его, как медведя в берлоге, а взять не могут. Мы, стало быть, тут, под Дубровой. Вон она, виднеется. Деревенька. Немец в ней крепко засел, пушки тяжёлые поставил, оттуда и лупит. Вчера пошли — умылись. Сегодня пошли — опять умылись. А комбат говорит, к утру Дуброва должна быть наша, хоть зубами землю грызите. Завтра ж двадцать третье. День Красной армии. Вот к празднику, значит, и подарок.

Кузьмич помолчал, сплюнул в снег.

— Подарок… Полроты под этой Дубровой уже положили. Ладно. Чего теперь. Время к вечеру, смеркается. Недолго осталось. Всяко лучше, чем жопу в снегу морозить и ни хрена не делать, только ждать. Помрём — значит, так тому и быть.

Я слушал Кузьмича внимательно, впитывал каждое слово. Информация сейчас для меня — самое ценное.

Про пушки усач, конечно, ошибается. Те, что стоят в деревне, бьют не по нам, а по нашему тылу. По полю кладут другие. Издалека, по наводке. Наблюдатель где-нибудь на чердаке сидит. Сразу видно, в военном деле Кузьмич не разбирается. Скорее всего, из простых ополченцев или что-то вроде того.

А вот насчёт местечка Холм сведения интересные. Немцев там зажали зимой сорок второго, и держались они до самой весны, пока другие фрицевские части не пробились. Город наши тогда так и не взяли.

Значит, с годом определились. Да и с месяцем тоже. Получается, меня закинуло в двадцать второе февраля сорок второго.

Твою ж мать! Аристов, руки бы тебе оторвать, гений недоделанный. Промахнулись на девять месяцев. И на тысячу с лишним километров. Хорошо хоть войну не перепутали.

Берлин, Цоссен, Вильдпарк