Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

Генерал кивнул в сторону ботаника.

— Инстинкт самосохранения у них включается. Значит, хрен нам, а не перемещение сознания. Суть первого опыта следующая. Необходимо ликвидировать людей, которые повлияли на начало и ход Великой Отечественной войны. Со стороны немцев, как ты понимаешь. Не Гитлера, нет. Тех, кто её планировал, снабжал и устраивал бойню в тылу. Список из десяти фамилий имеется. Точка — май сорок первого, Берлин, за месяц до двадцать второго июня. Носитель подобран: немецкий офицер, который работал на нашу разведку. Его всё равно казнят в сорок втором. Обратно… Аристов говорит, теоретически вернуть можно. Практически ни черта не понятно. Есть вероятность, что сознание приживётся в новом носителе и хрен ты его потом оттуда выдерешь. А ещё есть вероятность, что здесь тело испытуемого не выдержит разрыва с сознанием. Так что считай, билет в один конец. Вот на этом наши орлы и сыплются. Головой всё понимают, а организм за жизнь цепляется. Сигнал рвётся.

Генерал перевёл дух, затем продолжил:

— Связи с нами не будет. Сам понимаешь. В реальном времени это невозможно. Но! Есть место под Берлином, старое кладбище. Там склеп. С сорок первого года в нём ни один камень не сдвинули с места, мы проверили. Будешь раз в неделю оставлять отчёт. Мы их найдём уже здесь, на следующий день после пуска.

Я сидел и молчал. Смотрел на генерала.

— Ты хотел туда, где стреляют. — Ракитин невесело усмехнулся. — Вот. Предлагаю. Только это не просто командировка, Сыч. Это, блин, 1941 год. И там у тебя не будет вообще никакой поддержки. Там своих не вызовешь, эвакуацию не запросишь. Более того, со «своими» надо быть максимально аккуратным. А лучше вообще не пересекаться. Рассказать правду не сможешь, на вранье спалишься. Но… Если все пройдет нормально, такой ситуации не возникнет. Вся твоя работа в Берлине.

— Хорошо… — я посмотрел на Аристова, потом снова на генерала, — В чем смысл задания, не пойму. Убийство десяти высокопоставленных фрицев не предотвратит войну.

— Вот! — ботаник вскочил с места, принялся метаться по кабинету, — Это очень правильный вопрос, молодой человек.

На «молодого человека» я усмехнулся. Пожалуй такой беспардонной лести мне еще слышать не приходилось.

— Тут вот в чем дело, — ученый остановился возле меня, — Мы не можем вносить радикальные изменения. Не известно, к чему это приведет. Эффект бабочки. Слышали? Вы правы, войну не предотвратим, но ход ее немного поменяем. Так, чтобы нам эти перемены потом в 2026-м не аукнулись каким-нибудь апокалипсисом. Главная цель — убедиться, что проект работает. Вот тогда уже можно планировать что-то более масштабное. Адский котел Великой Отечественной, уж простите за цинизм, самый оптимальный плацдарм для опыта.

— Согласен, — сказал я после короткой паузы, и это было совсем не по поводу цинизма, — Когда отправляться?

— Не гони коней. — Генерал поморщился. — Сначала проверка, как у всех. Медкомиссия, психологи, тренажёры, моделирование. Пара недель…

— Ты совсем, что ли, Олег Николаевич? — Рассмеялся я, — Какие тренажёры? Какие психологи? Я на войне с восемнадцати лет. Афган, потом разведрота, потом пятнадцать лет первым номером в снайперской паре. Я на позиции сутками лежал, под себя ссался, и ни один твой доктор мне пульс не мерил. Медкомиссия меня сейчас запорет, это и ежу понятно. Отправляй, и всё.

Аристов перестал тискать папку, вытащил ручку, что-то быстро записал. Лицо у ботаника стало почти счастливое.

Ракитин смотрел на меня долго. Потом махнул рукой.

— Чёрт с тобой. — Повернулся к ученому, — Аристов, готовь и сразу запускай.

Дальше всё завертелось так быстро, что только успевай.

Три дня я изучал информацию и подписывал бумаги. Столько бумаг не подписывал за всю жизнь. Подписка о неразглашении, подписка о невыезде из страны. Второе выглядело совсем по-идиотски, учитывая, что отправят меня в Германию. Не всего целиком, конечно, но все же. Согласие на участие в эксперименте, отказ от претензий, завещание. Завещать было некому, но бланк все равно заставили заполнить. Квартиру отписал государству. Пусть порадуется.

В перерывах учил. Фамилии, лица, должности, адреса, маршруты. Вагнер, Гальдер, Гейдрих, Бакке и ещё шестеро. К третьему дню мог с закрытыми глазами нарисовать план штаба в Цоссене и рассказать о каждом все. Где родились, какие привычки, что жрут, что пьют, кого имеют на досуге.

Носителем, в которого отправят мое сознание, оказался обер-лейтенант люфтваффе Харро Шульце-Бойзен. Тридцать один год, служба в Вильдпарке под Потсдамом, жена Либертас, квартира на Альтенбургер-аллее. Точка входа — двадцатое мая сорок первого года. О Шульце-Бойзене тоже пришлось выучить все.

На выполнение задания мне отвели ровно три недели. Сказали, главное — запустить процесс. Потом обещали вернуть. Если получится. Тут я тактично умолчал, что вообще-то никто возвращаться не собирается.

А вот немецкий учить не заставляли. Аристов заверил, что язык в сознание загрузит специальная программа в момент переноса.

Тайник для передачи отчетов — Юго-Западное кладбище в Штансдорфе, под самым Берлином. Семейный склеп какого-то фабриканта, пятый камень кладки слева от входа.

На четвёртый день меня привели в лабораторию, которая находилась на третьем подземном уровне. Белый кафель, кресло, похожее на стоматологическое, шлем с проводами, стойки с мониторами. В помещении собралось человек десять в медицинских халатах. Ракитин тоже присутствовал. Стоял у стены с мрачным видом, руки за спиной.

Меня усадили, пристегнули, надели шлем. Аристов возился с датчиками и почему-то упорно отводил взгляд.

— Хочу, чтобы вы знали, — сказал он, не поднимая головы. — Это первый перенос. Первый, понимаете? Сигнал нестабилен. Может сработать идеально. А может… что-то пойти не так. Как именно, я не знаю. Никто не знает. Уж простите, что говорю это сейчас, просто… Было бы неправильно промолчать.

— Да все нормально, — ответил я. — Работай.

На мониторе появился мой пульс — шестьдесят два. Аристов покосился на экран и в недоумении покачал головой. У предыдущих кандидатов во время испытаний было под сто восемьдесят. А тут пуск — и никакого волнения.

Ракитин подошёл, стиснул мою руку. Ничего не сказал. Только кивнул.

Аристов начал отсчёт:

— Десять. Девять. Восемь…

Я по привычке считал вместе с ним.

Досчитать до конца не успел. В голове что-то щелкнуло, полыхнуло алым. А потом накрыло темнотой. Совсем.

Сначала вернулся звук.

Где-то совсем рядом грохнуло так, что меня буквально подкинуло вверх и тут же со всей дури шлёпнуло обратно. По крайней мере, ощущение было именно такое.