Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

— Спасибо, Денис Петрович, что не стал мять сиськи, сказал всё как есть.

— Да пошёл ты, — буркнул Дорохов в ответ.

Я покинул кабинет, промаршировал до лифта, спустился вниз, вышел на улицу.

На крыльце достал телефон. Номер, по которому не звонил три года, нашёл сразу. На букву «Г». Генерал. Ну да. Как ещё я мог его забить?

Знакомый бас ответил после второго гудка. Я сразу, без рассусоливания, начал с главного:

— Это Сыч. Надо увидеться, сегодня. Есть серьёзная просьба, а ты мне должен. Поэтому выслушай лично.

В трубке молчали почти минуту. Наверное, подбирали слова.

— К пяти приезжай. Пропуск закажу, — сказал голос, который когда-то орал мне приказы в рацию под Бамутом. — Адрес сейчас пришлю.

Я скинул звонок, спрятал телефон обратно. Четыре недели рабочие, значит… Ну что ж. Отлично. Тратить их на таблетки и блевотину никто не собирается.

Адрес действительно пришёл эсэмэской через десять минут после звонка. Без пояснений, просто улица и номер дома.

Место, указанное в сообщении, находилось в бывшей промзоне. Выглядело оно весьма серьезно. Бетонный забор с колючкой поверху, ворота, КПП. Ни вывески, ни таблички. Даже номера войсковой части нет. Со стороны глянешь — склад стройматериалов. Ага. Склад. С камерами через каждые двадцать метров.

Прапорщик на КПП минут пять изучал мой паспорт. Сверился со списком, куда-то позвонил, снова сверился. Наконец выдал пропуск и кивнул на трёхэтажный корпус из серого кирпича. Мол, тебе туда, братишка.

Ну, туда, так туда. Кто ж против.

Я дошел до здания, поднялся по ступеням, толкнул дверь. Внутри вся эта богадельня выглядела как обычная казённая контора. Линолеум, крашеные стены, фикус в кадке у лестницы. Вот только двери везде с электронными замками, а у лифта ещё один пост.

Чем тут командует генерал Ракитин, я не в курсе. С момента, как уволился из армии, мы встречались с ним исключительно раз в год, в определенную дату.

Пятнадцатое апреля.

После Грозного, в девяносто пятом году, нашу разведроту перебросили на юго-запад, под Бамут. Рота была уже неполная, побитая, злая. Командовал ею тогда еще капитан Ракитин. Я, старший лейтенант, руководил вторым взводом. Двадцать девять лет, башка полна идеалистической дури, внутри — ни грамма страха. Страх мне очень быстро в Афгане ампутировали, как конечность с гангреной.

Бамут — село в предгорьях, а над ним Лысая гора. При Союзе на горе стояли ракетные шахты. Духи превратили их в крепость: бетон, подземные ходы, каждый метр склона пристрелян. В то утро наши решили идти на штурм высоты. Разведроту пустили первой — посмотреть, что там да как.

Посмотрели.

Первый взвод вместе с командиром напоролся на засаду на середине склона. Зажали их плотно, ни вперёд, ни назад не двинуться. Я со своими шёл левее, метрах в трёхстах. Ракитин орал мне по рации, чтобы уводил людей и не лез. Орал громко, с чувством.

Приказ есть приказ. Только я его не выполнил.

Добраться к первому взводу напрямую возможности не было. Там бы и легли, рядышком. Прижимал их ДШК, причём бил откуда-то сверху. Глянул в бинокль — вот он, голубчик. Выше по склону торчал бетонный оголовок старой шахты, духи сделали из него дот. Амбразура смотрит вниз, весь склон как на ладони. Сиди и постреливай.

Левее нас вверх уходила промоина. Узкая, заросшая кустарником, а по дну — ручей. С дота её не видно. Туда мы и полезли. На брюхе, по камням, по ледяной воде. Чтобы пройти двести метров, понадобилось минут сорок. Вылезли сбоку от оголовка, метрах в тридцати. Духи нас не ждали. Лупили вниз по первому взводу, а в нашу сторону даже не смотрели.

Две «Мухи» в амбразуру и гранаты сделали своё дело. ДШК заткнулся.

Дальше пошло веселее. Бородатые сами оказались под огнём. Дрогнули и побежали к лесу. К полудню высота была наша.

Радовались мы, правда, недолго. Справа и слева штурм захлебнулся, все взводы, кроме наших двух, откатились на исходные. Ночью пришёл приказ отходить. Духи снова полезли изо всех щелей.

Хреново было. Вспомнишь — вздрогнешь. Восемь ребят с той горы не спустились. Командира первого взвода я пёр на себе. Он совсем в отключке был, а мне как раз пуля левое плечо прошила, навылет.

Через три дня на ту же Лысую пошёл «Росич», спецназ внутренних войск. Брать её заново. Десять человек они потеряли, но ничего не добились. Бамут взяли только через год, в мае девяносто шестого. Но это было потом. А тогда, в апреле девяносто пятого, нас вроде как в герои записали. Пусть на несколько часов, но духов прижали.

Мне потом влепили выговор за невыполнение приказа. Ракитину дали орден. В госпитале он сказал: «Я тебе должен, Сыч. По гроб жизни. Если бы не твоё упрямство, потеряли бы гораздо больше». С тех пор ни разу об этом не вспоминали, ни он, ни я.

Каждый год пятнадцатого апреля мы собирались в Москве. Сначала ехали на Хованское, к Женьке Сомову, единственному москвичу из наших. Потом в рюмочную у метро. Пили не чокаясь. Говорили о ребятах и о том, кто где теперь.

Первые годы приезжало человек двадцать. Потом пятнадцать. В двадцать втором нас было шестеро.

Последние три года я туда не ездил. Не ездил, и всё. Объяснять это даже себе не собирался.

Во время встреч мы не раз спрашивали генерала Ракитина о службе. В итоге достали, он ответил: «Наукой занимаюсь». Потом заржал, будто удачно пошутил. И вот выходит, не соврал. Потому как место его службы чертовски напоминало засекреченный научный центр, связанный с военным ведомством.

Я поднялся на нужный этаж, нашел нужный кабинет.

В приёмной за столом сидел адъютант. Капитан, молодой, гладко выбритый, форма отутюжена так, что о стрелки на брюках порезаться можно. Посмотрел он на меня как на грязь, которую притащили на ботинках в его чистенькую комнатку. Паркетный. Таких за версту чую. И на дух не выношу.

— Товарищ генерал-лейтенант вас ждёт, — сообщил капитан. — Проходите. У вас двадцать минут.

Двадцать минут. Мне хватит.

Кабинет у Ракитина оказался небольшим. Рабочий стол, сейф, длинный стол для совещаний, ряд стульев вдоль стены. Над креслом, как положено, портрет Верховного. А чуть ниже портрета — маркерная доска, вся исписанная формулами. Генерал Ракитин и формулы. Примерно как я и балет.

Сам хозяин кабинета за три года сдал. Поседел окончательно, обзавёлся животом. Только взгляд остался прежний, острый, внимательный.

— Ну здравствуй, пропащая душа. —