Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

Дорохов молчал ровно двенадцать секунд. Я засекал.

Имеется у меня такая странная привычка. Когда собеседник выдерживает паузу, всегда считаю. По длине этой паузы сразу понятно, что услышишь. Не буквально, конечно, в общих чертах. Три секунды — подбирает слова. Пять — будет врать. Двенадцать — врать не станет, но и говорить ему сильно не хочется.

Вот Дорохову говорить не хотелось. Совсем. Я бы сказал, что он опасается. А для него такое вообще не свойственно.

В двухтысячном, когда мы только познакомились, Дорохов Денис Петрович был полковником медслужбы, хирургом. Через его руки в моздокском госпитале проходило по десять человек за сутки. Я был в числе такой десятки.

Он тогда из моей спины вынул два осколка, третий оставил. Объяснил коротко, без сглаживания углов: «Застрял у позвоночника. Тронем — сядешь в коляску. Живи с ним». То есть что-что, а рубить правду-матку Денис Петрович умеет. Даже там, где, возможно, лучше приврать.

Погоны он снял лет десять назад. Сказал, надоела эта служба так, что тошнит от одного вида военной формы. Теперь — главный врач онкологического центра на юго-западе Москвы. Приличный такой центр, с хорошим финансированием. Шесть этажей стекла и бетона, охранник в костюме на входе, кофейный автомат в холле. На двери кабинета табличка с золотыми буквами. Светило медицины, чтоб его. А вот для меня он всё равно тот самый полковник, который спас мне жизнь.

У Дорохова даже кабинет не такой, как у всех. Дипломов на стене нет, наградных листов и хвалебных грамот тоже. Висит только одна фотография: брезентовая палатка, рядом с ней пятеро в камуфляже под халатами. Моздок.

К другим врачам я не хожу. Что эти придурки с купленными дипломами могут сказать дельного? Я вообще к врачам не хожу. В моём возрасте куда ни сунься, везде найдётся какая-то хрень. Зачем трепать себе нервы и потом, вылупив глаза, бегать по больничкам?

А тут припёрло.

Полгода ныла спина — грешил на осколок, глотал таблетки. Потом за три месяца ушло двенадцать килограммов, в ремне пришлось пробить новую дырку. К боли я давно привык. Если на ней не заострять внимание, она не имеет над тобой власти. Но двенадцать килограммов сами собой не испаряются. Это меня слегка насторожило.

Позвонил Дорохову. Он сказал: «Завтра жду к восьми, натощак». Принял без очереди, мимо кассы. Томограф, кровь, пункция, ещё какая-то ерунда. Всего не упомнишь. Потом была неделя ожидания, и вот сегодня Дорохов позвал меня снова. Чтобы сообщить результат.

Денис Петрович развернул монитор. Я как дурак уставился на экран.

Серый срез, на нём тёмные пятна. И что?

Дорохов посмотрел на моё хмурое лицо, хмыкнул, потом ткнул пальцем сначала в одно пятно, затем во второе.

— Ты грешил на осколок, майор. Но он тут ни при чём. Лежит, как лежал, прекрасно себя чувствует. А вот сюда смотри внимательно…

Главврач моргнул, потом вдруг отвёл взгляд, на мгновение буквально. И мне это сильно не понравилось.

— Вот. — Он снова ткнул в монитор. — Поджелудочная. Видишь? Тут опухоль четыре сантиметра. Вот печень, метастазы. Биопсия подтвердила. Четвёртая стадия. Резать поздно, облучать… скажу честно, по моему мнению незачем. Химия добавит три-четыре месяца сверху, половину из них будешь блевать дальше, чем видишь. Без химии протянешь два месяца, может, три, последние недели на уколах. Я тебе не поп и не психолог, сопли вытирать не буду. Говорю как есть.

Я ещё почти минуту бестолково пялился на пятна, потом с недоверием уставился на Дорохова.

О чём он вообще? На прошлой неделе положил пять из пяти на шестьсот метров. Руки не дрожат, дыхание ровное. Тело, которое так стреляет, по моим понятиям, здорово. Работаю, опять же, в приличной частной конторе. Охраняем сильных мира сего. Сам, конечно, уже чисто руковожу, возраст не тот, но ведь работаю. Утром побежка, вечером — тренажерка. Все как положено.

Сорок лет смерть ходила рядом. Афган. Грозный. Вторая чеченская. Сирия. Пули, мины, растяжки, один раз свои же «Грады», так вышло. Но я, сука, до сих пор жив! Какие, к чёртовой матери, метастазы? Какая химия⁈

Пройти столько горячих точек и сдохнуть от болячки. Бред.

— Денис Петрович, — начал я осторожно. Вдруг Дорохов сам приболел. Фляга засвистела. — Ты, может, чего перепутал?

— Перепутал⁈ — Главврач усмехнулся. — Перепутать можно хрен с трамвайной ручкой, и то сразу поймёшь, что ошибочка вышла. А тут стопроцентная информация. Мы зачем из тебя кровь сливали, мочу твою брали и тебя в аппарат засовывали? Чтобы ошибиться? Ты давай-ка не заговаривайся. Заявляю с полной ответственностью, осталось тебе немного. Ты можешь ничего не делать — сдохнешь быстро, очень болезненно. Можешь делать. Тоже сдохнешь болезненно, но ждать конца придётся подольше. Решать тебе.

Я откинулся на спинку стула. Помолчал немного. Потом не выдержал. Тихо засмеялся.

Весело мне, конечно, не было. Страха тоже, кстати, не почувствовал. Страха, переживаний или желания поплакать.

Во-первых, плакал я последний раз лет в пять, когда Машка Иванова из детсадовской группы не согласилась быть моей женой. Мать рассказывала часто за тот случай. Сам его, естественно, не помню. Во-вторых, внутри присутствовало только одно чувство — досада. И желание материться.

Ну как так-то? Как так⁈ Рак? Меня убьёт рак? Серьёзно?

— Что ты ржёшь-то, не пойму, — нахмурился Дорохов.

— Да просто, — покачал я головой, продолжая улыбаться. — Жизнь та ещё сука, оказывается. Ну смотри, Денис Петрович… Про химию даже слушать не хочу. Не собираюсь растягивать этот процесс. Меня интересует конкретный срок. Сколько ещё я буду на ногах, с ясной головой?

Главврач отвернул монитор обратно к себе. Подумал немного, потом ответил:

— Шесть недель. Четыре из них почти рабочие, если повезёт. Потом боль начнется такая, что все предыдущие боли покажутся легкой щекоткой, а осколок — мелкой занозой. Сразу скажу, очень скоро башка твоя перестанет нормально работать. Готовься. Рецепт на первое время выпишу сейчас. Когда прижмёт, звони сразу мне. Положу у себя, отдельная палата найдётся. И родне скажи сразу. Потом станет не до того.

— Родни нет. Ты же знаешь. И палата не понадобится. Рецепт давай, может пригодиться.

Дорохов посмотрел на меня поверх очков. Две секунды. Понял, что я не шучу, не в шоке, не собираюсь идти топиться или вешаться. Просто реально не хочу страдать по поводу собственной болезни. Затем потянулся к бумажкам, выписал