Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

— Вот сука… — вырвалось у меня против воли.

Кузьмич удивлённо крякнул:

— Ого. Ты чего, студент, никак браниться начал? Только вчера мне за выродков фашистских мораль читал. Мол, мы, русские люди, советские граждане, должны быть на порядок выше фрицев, нам так выражаться не положено. Чё-то такое втолковывал. А теперь, ты гляди-ка…

— Это литературное слово, — ответил я коротко.

— Ну да, ну да… — Кузьмич завозился, вытащил из-за пазухи кисет и обрывок газеты.

— Не надо. Огонёк в сумерках за версту видно. Думаешь, если в яме сидим, так не заметят? Вообще не факт.

Кузьмич замер с кисетом в руке. Посмотрел на меня долго, с прищуром, но кисет спрятал обратно.

— Гляди-ка… Контузия, студент, видать, на пользу тебе пошла. И то верно. Чего-то я не подумал.

Над деревней хлопнула и повисла осветительная ракета. Повисела, пошипела и погасла. Почти сразу выстрелила следующая.

Чёрт. Ситуация поганая.

Как стемнеет, рота пойдёт снова на штурм. Судя по сгущающимся сумеркам, где-то через час. Третий раз пойдёт. Чем это кончится, можно не гадать.

Сидеть в воронке до утра тоже не выход. Немец подождёт, прикинет, сколько нас тут осталось, и спокойно добьёт. Значит, надо брать ситуацию в свои руки. И самое первое — разобраться с пулемётчиком. Или пулемётчиками. Пока неясно, сколько их.

Я с тоской глянул на край воронки. Сука… Хотел, где стреляют? Распишитесь, получите. Вздохнул и снова полез наверх.

Только поднялся, подполз к краю — пулемётная очередь прочесала поле. Как чувствует, тварина.

Вспышки били низко, у самой земли, из-под крайней избы справа. Ясно. Огневая точка в подполе, под нижним венцом. Ему оттуда всё как на ладони видно. Радует только одно — пулемётов у фрицев, похоже, больше нет. Этот единственный. Меня бы, конечно, устроило, чтобы вообще ни одного не было, но тут уж не до жиру.

Обернулся через плечо к Кузьмичу. Он наблюдал за мной молча, с явным удивлением. Аж рот немного приоткрылся.

— Ротный в той воронке, слева?

— Ну. — Кузьмич насторожился. — А тебе на что?

— Поговорить надо.

— Ты чего удумал, студент? Ротный сейчас злой как собака. А уж тебя увидит, взбесится ещё больше. Ты у него… как это говорят… персона ногранта.

— Нон грата, — машинально поправил я Кузьмича, затем выбрался из воронки и пополз влево.

Пятнадцать метров по-пластунски — ерунда, если умеешь. Я умею. Проблема в том, что чёртов Чайка нет. Пока полз, обматерился. Задница упорно поднималась вверх, ноги куда-то выворачивались, башка норовила подняться выше положенного. Приходилось постоянно контролировать тело.

Очередная ракета вспыхнула, когда был уже неподалёку от воронки, где залёг ротный.

— Сука… — высказался сквозь сцепленные зубы.

Замер. Просто стал ещё одним бугорком на снегу. Таких тут хватало.

Как только ракета погасла — пополз дальше.

Ещё немного — и вот она, воронка. Перевалился через край, на спине съехал вниз.

Ротный оказался совсем молодым. Лет двадцать пять, не больше. Лицо чёрное от копоти, глаза красные. Злой, как собака, тут Кузьмич не соврал. В петлицах шинели два кубаря. Лейтенант, значит. Ну да, на войне так и есть. Карьерный рост быстрый.

— Чайка? — Он уставился на меня, как на привидение. — Ты какого лешего тут забыл? Я кому сказал — не высовываться?

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться? Уже темнеет, скоро пойдём в третий раз. Сколько нас осталось, товарищ лейтенант? И сколько их там?

Ротный глянул на меня так, будто я внезапно стал обладателем сразу двух голов и обе эти головы вдруг заговорили на китайском.

— Тебе-то на что? — Он помолчал, потом махнул рукой. — А, всё равно… Позавчера было сто двенадцать. Сейчас сорок семь штыков, и это с легкоранеными. Остальные вон, по полю лежат. Если больно любопытный, поди посчитай. А немцев на нашем краю, разведка говорит, взвод. Человек тридцать, может, сорок. Ну и пушкари при гаубицах, этих не считаю.

Я на мгновение задумался, прикидывая, насколько верны данные лейтенанта.

По штату в стрелковой роте человек полтораста, а то и больше. Только дивизии сейчас идут в бой некомплектом: людей не хватает, винтовок тоже. Плюс марш по морозу — обмороженные, больные, отставшие. Вот и выходит сотня с хвостиком вместо полутора. А после неудачного штурма — дважды — как раз половина и осталась. Пожалуй, тут ротный прав.

Немецкий взвод, говорит, не больше сорока… Думаю, тоже верно. Только это, скорее всего, не взвод, а целая рота. Летом у фрицев роты были под две сотни. После Москвы их здорово потрепали, пополнения нет, и рота в тридцать-сорок человек для них сейчас обычное дело. Под Холмом, насколько помню, вообще сборная солянка собралась: тыловики, обозники, артиллеристы, все, кто под руку попал.

Но при этом немцы один чёрт в выигрышной позиции. Обороняться всегда дешевле.

В идеале, чтобы идти в лобовую атаку, нужно трое на одного. У нас и полутора не набирается. Так что идея ротного по поводу третьего штурма — самоубийственная. Понятно, ему выбора не оставили, но даже когда нет выбора, есть выход. Надо просто его найти.

— Ну вы же понимаете, товарищ лейтенант, — заговорил я снова после короткой паузы. — Не получится ни черта. Пулемётчик нас перещёлкает. Нужно действовать иначе, хитростью. Разрешите пойти вперед? Нужно убрать пулеметчика. Дайте мне полчаса. Подползу и сниму его. Как пулемёт замолчит, считайте до пяти и поднимайте роту. Только надо делать всё молча, без «ура». Вскочили и побежали. И ни в коем случае не падать на землю, когда взлетают ракеты. Бежать вперёд, как в последний раз. Главное — добраться до окопов как можно быстрее. А там уже рукопашная, разберёмся.

Лейтенант хмыкнул, вытер лицо рукавом, размазывая копоть.

— Ишь ты, стратег выискался. Пулемётчика он снимет… А остальные немцы что, спать будут? Там у них не один пулемётчик, студент. По огородам окопы нарыты, в избах стрелки сидят, за избами миномёты. Ну снимешь ты пулемёт. Дальше что? Нас из винтовок положат, а миномёты добьют. Немцу, между прочим, вперёд лезть незачем. Сидит в окопах да в избах, поле перед ним пристреляно. Ему Дуброву удержать надо, а не за нами по снегу бегать. Сами придём. Вот он и ждёт.

В общем-то, ротный по-своему прав. Если не считать того факта, что у нас нет выбора. Поступим, как я предлагаю, — возможно, не только выживем, но и деревеньку возьмём. Возможно — потому что