Договор у Иордана - Клод Опусов Старший

Вечером ремешки резали у многих шатров, и старые бурдюки по всему стану стали короче на ладонь. В стане Асира, у крайнего шатра, горел огонь из сучьев тамариска. Хозяин шатра сидел у огня и резал ножом из старого бурдюка узкий ремешок. Он отмерил его по руке, обмотал вокруг левого запястья и затянул узел зубами. Старший сын, лет семи, смотрел на него не мигая. Это знак, сказал отец, чтобы рука помнила. Мальчик оглядел шатёр и спросил, где у шатра косяк. Отец посмотрел на шест у входа, на котором висел полог, и поскрёб в затылке: писать он не умел. Косяк будет за рекой, сказал он, там у нас будет дом, которого мы не строили. Мальчик подумал и спросил, что тогда на нём напишут и что это за свидетельства.

Спросил он не завтра, а в тот же вечер. Отец отложил нож и стал отвечать так, как днём учил Моисей, медленно, по слову: рабами были мы у фараона в Египте, и вывел нас Господь оттуда рукою крепкою. Мальчик перебил: а ты был рабом? Я родился в пустыне, ответил отец. Но мы были.

На другой день многие в первых рядах пришли к воротам двора с ремешком на левом запястье — вчерашним, разбухшим от воды: дождь в тот день пришёл не ночью, как почти всю эту зиму, а с утра, и лил до полудня. Народ всё равно стоял у ворот. Мужчины натянули на головы края плащей, женщины прятали детей под свои. Моисей ремешки видел. Он ничего о них не сказал, только дольше обычного смотрел в первые ряды, прежде чем начать. Левитам в тот день пришлось не повторять, а кричать, и к полудню многие из них охрипли.

Когда введёт тебя Господь в землю, говорил Моисей, и изгонит от лица твоего народы великие — хеттея, гергесея, аморрея, хананея, ферезея, евея и иевусея, семь народов, многочисленнее и сильнее вас, — и предаст их тебе, предай их заклятию; не заключай с ними союза и не милуй их. Называя народы, он вёл посохом над головами, с юга на север, по той стороне реки, и головы поворачивались за посохом, хотя за дождём не было видно даже Иерихона. Воины Иисуса слушали имена молча. Аморреев они знали по Иаацце и по Едрею; остальные шесть имён были для них пока только именами. Слово «заклятие» стан знал по Ерме.

Семь имён Моисей принёс с горы: там я назвал их ему, когда обещал, что мой посланник пойдёт перед вами. Землю за рекой делили не семь народов. При разделе после воды её записали за Симом; сыны Ханаана сели на ней сами, и Совет это помнит. Жертвенники на её высотах стоят тем, кому её города присягнули при Аврааме, когда ворота равнины открылись людям Набу, сына Мардука.

Не роднитесь с ними, говорил Моисей: дочери твоей не отдавай за сына его и его дочери не бери за сына твоего, потому что отвратит он сына твоего от меня. Молодой воин из Иуды покосился на чёрные шатры кенеев у знамени Льва, и старик, стоявший рядом, дёрнул его за мокрый рукав. Кенеи не из семи народов: это шатры Иовава, шурина Моисея.

Но вот как поступите с ними, сказал Моисей: жертвенники их разрушьте, столбы их сокрушите, рощи их вырубите, и изваяния богов их сожгите огнём. Мужчины Рувима, которые этой зимой обносили стеной Веелмеон, переглянулись. Камень хозяина Меона на высоте за городом они повалили сразу, а старые дубы вокруг него рубить не стали: жалко было тени. Рощи велено рубить не из вражды к дубам. Под дубом у поваленного камня через год снова найдут кувшин масла, а через десять лет камень поставят опять.

Ты народ святой, продолжал Моисей, и не за то избрал вас Господь, что вы многочисленнее всех народов, — вы малочисленнее всех, — а за то, что любит вас и держит клятву, которой клялся отцам. «Малочисленнее» молодые приняли не сразу: больше людей, чем в этом стане, они не видели никогда, и шестьсот тысяч мужчин под четырьмя знамёнами казались им целым миром. Старики не спорили. Они помнили Египет, где сколько ни иди вверх по реке, город стоит за городом, и в каждом свои житницы, свои писцы и свои воины. Египет — лишь один удел моего брата Энки, а таких уделов на Ки много, и в каждом народ сидит на своей земле, а не в шатрах. Число здесь ни при чём.

Бог верный, говорил Моисей, хранит договор и милость любящим его до тысячи родов. В рядах Иуды кто-то принялся считать роды от Авраама по пальцам и на десятом остановился: пальцы кончились, а до тысячи было далеко. Тысяча родов — счёт не людской. Мы, Ануннаки, живём по счёту шаров Нибиру, и тысяча ваших родов для меня ближе, чем для того, кто считает их на пальцах.

Не будет у вас, говорил Моисей, ни бесплодного, ни бесплодной, ни в людях, ни в скоте. Женщины Манассии разом посмотрели на Ферсу, младшую из дочерей Салпаада: этой зимой её свадьбу сыграли первой из пяти. Ферса закрыла лицо мокрым краем покрывала. Пастухи Гада закивали о своём: у каждого в стаде была овца, которая третий год ходила пустой. Злых болезней египетских, говорил Моисей, Господь не наложит на тебя, а наложит на ненавидящих тебя. Их старики знали в лицо — нарывы, поднявшиеся на людях и на скоте Египта от пыли, которую рассыпали над ним мои колесницы. Вспомнили их молча.

Съешь всю добычу народов, сказал Моисей, не пощадит их глаз твой, и не служи богам их: это западня тебе. Иисус на этих словах поднял голову и больше её не опускал. Если скажешь в мыслях: многочисленнее меня народ этот, как смогу я их истребить? — не бойся, вспомни, что сделано было с фараоном и со всем Египтом. В рядах Дана мальчишка потянул деда за полу: какие знамения? Дед начал с реки, которая стала кровью, сбился, вернулся к жезлу, который упал драконом на плиты дворца, и до моря дойти не успел.

Моисей переждал, пока левиты прокричат его слова