Договор у Иордана - Клод Опусов Старший

её будешь высекать медь. Воду этот народ знал по счёту: двенадцать источников Елима, колодец, выкопанный жезлами князей, вода из скалы. Моисей обещал воду, которой не считают, — ту, что выходит из-под земли сама, без жезла и без моих людей. Гранаты многие дети видели только шерстяные — на подоле твоего подира, Елеазар, между золотыми колокольчиками — и теперь смотрели на тебя. На словах о меди у знамени Льва подняли головы кенеи: кузнец помнит, где в горах медь, лучше, чем пастух помнит колодцы.

Берегись, говорил Моисей, чтобы, поев и построив дома, умножив стада, серебро и золото, не вознёсся ты сердцем и не забыл того, кто провёл тебя пустыней великой и страшной, где змей жалящий, и скорпион, и жажда, кто извёл тебе воду из кремнёвой скалы и кормил тебя маном, чтобы сделать тебе добро в последние дни твои. На словах «змей жалящий» многие невольно оглянулись за Шатёр, где в кожаном свёртке лежал медный змей. Скорпионов в стане вытряхивали из сандалий каждое утро, сколько кто себя помнил. На словах «из скалы» Моисей запнулся — один раз за весь день — и договорил ровно. Старики знали почему. На словах «в последние дни твои» Иисус поднял на него глаза и сразу опустил: он услышал в этих словах не народ, а самого Моисея.

У второго Кадеса под скалой тоже стояла вода моего поста. Там Моисей сказал «мы» и ударил дважды. Вода вышла, а река для него закрылась.

Не говори в сердце своём, продолжал Моисей: сила моя и крепость руки моей добыли мне это богатство. Помни, кто даёт тебе силу. Воины Иисуса переминались с ноги на ногу. Иаацца и Едрей были их делом, стада Сигона и быки Васана паслись теперь у стана, и сказать «моя рука» каждому из них хотелось не раз. В ночь перед Едреем над их станом стояла колесница. Утром они пошли в бой своими руками, но ночь была моя.

Если же забудешь и пойдёшь за иными богами, сказал Моисей, свидетельствую вам сегодня небом и землёй: погибнете, как погибают народы, которых Господь губит перед вами. На этом он кончил.

Когда стемнело, Иисус пришёл к шатру Моисея сказать, что вода в Иордане опять прибыла и у бродов стала мутной. Моисей сидел у входа и прошивал жилой лопнувший ремень сандалии. Он долго молчал. Завтра я скажу им о реке, сказал он.

В то утро многие у ворот двора смотрели не на Моисея, а поверх его головы. Ветер пустыни за ночь унёс с равнины пар, и солнце, вставшее у народа за спиной, осветило то, что лежало за спиной у Моисея: реку, бурую и полную после зимних дождей, заросли по её берегам, тёмное пятно пальм и над пальмами, у подножия западных гор, светлую черту стен. Иерихон виден с равнин Моава не каждый день.

Моисей это видел. Тишины он ждать не стал: поднял посох — не так, как поднимал его над водой, а как поднимает жезл глашатай у городских ворот. Слушай, Израиль, начал он: ты переходишь сегодня Иордан, чтобы наследовать народы больше и сильнее тебя, города большие, обнесённые стенами до неба, народ великий и рослый, сынов Енака, о которых ты слышал: кто устоит перед сынами Енака? «Сегодня» он сказал так, будто переправа назначена на это утро. Для него самого переправы не было. «Стены до неба» были словами отцов у Кадеса; в первый день речей Моисей повторил их за отцами. Теперь он сказал их от себя, глядя на светлую черту над пальмами. Стен до неба нет нигде, и Моисей это знал: так видит стены тот, кому их брать.

«Кто устоит перед сынами Енака?» — эти слова в стане знал всякий мальчишка. Так называлась игра: самый рослый влезал на камень, остальные тянули его вниз за руки и за пояс, а он отбивался и кричал это, пока его не стаскивали. Молодые воины в первых рядах — те, кто летом брал Есевон и ходил на Ога к Едрею, иные в медных поножах, снятых с убитых аморреев, — переглянулись и усмехнулись. Исполина они уже видели, и исполин упал, как падают все.

Халев в первом ряду Иуды не усмехнулся. У ворот Хеврона при нём на скамье старейшин сидел Ахиман, и сидя он был ростом со стоящего человека. Ог был ниже, сказал Халев соседям, и Ог лежит у Едрея; Ахиман сидит в Хевроне и сейчас. Подросток-водонос, стоявший при нём с мехом, перестал улыбаться первым.

Сыны Енака — кровь Стражей. Их первых отцов я знал по именам, когда они ещё несли службу в небе, и рост их потомков — оттуда. В Хевроне эта кровь сидит за стенами, которые старше Цоана.

Знай же сегодня, говорил Моисей, что Господь сам идёт перед тобой, огонь поедающий: он истребит их, и ты прогонишь их, как он сказал. Огонь поедающий стан видел на горе: это свет моей колесницы. Кто будет брать эти стены и как, Моисей не сказал. Скажу и я не теперь.

Не говори в сердце, продолжал Моисей, что за праведность твою ввёл тебя Господь в эту землю. Нет: за нечестие этих народов он гонит их, и ещё затем, чтобы устоял договор, которым он клялся Аврааму, Исааку и Иакову. Не за праведность даётся тебе добрая земля, потому что ты народ жестоковыйный. Усмешек в первых рядах больше не было. Это слово моё. Я сказал его о народе у горы, после тельца, а Моисей там же, наверху, обратил его в довод за народ: иди среди нас, потому что народ этот жестоковыен. Сегодня он сказал его народу в лицо.

Помни, говорил Моисей, как ты раздражал Господа в пустыне, с того дня, как вышел из Египта; и у Хорива раздражали вы его. Старики на склоне при слове «Хорив» подняли головы. Им было тогда по восемь, по двенадцать лет. Гору помнили все, но крепче горы в память легло другое: как матери гнали их спать, чтобы не слушали, о чём по вечерам говорят у печей взрослые.

Когда я взошёл на гору принять скрижали договора, говорил Моисей, я пробыл там сорок дней и сорок ночей, хлеба не ел и воды не пил, и дал мне Господь две скрижали каменные, написанные перстом Божиим. Иисус, стоявший рядом, в те сорок дней ждал его ниже облака, на уступе. Из всех, кто