Договор у Иордана - Клод Опусов Старший

В журнале поста оба восхождения записаны одной мерой — сорок дней и сорок ночей, а без хлеба и воды в табличках о выходе я назвал только второе: в первое Моисей шесть дней из сорока ждал с Иисусом на уступе и ел ман. Моисей помнит площадку, а не уступ. Перстом он назвал луч — тот же огонь, что был в пламенном вращающемся мече у ворот Э.ДИН: знаки на камне врезал мой резец, который камня не касается.

Потом Моисей сказал то, чего молодые не знали: на горе ему велели сойти скорее, потому что народ его сделал себе литое, и сказано было ему — дай мне истребить их, я изглажу имя их из-под неба, а тебя сделаю народом великим. Отцы, если и слышали это, у костров о таком не рассказывали. Теперь сыновья смотрели на старика с посохом, которому на горе предлагали стать народом вместо них всех. Как он тогда ответил, спрашивать было не нужно: народ стоял перед ним. В рядах Иссахара мальчик громко спросил отца, были бы они тогда на свете или нет, и отец закрыл ему рот ладонью. Никто не засмеялся.

«Из-под неба» — почти теми же словами я говорил в Рафидиме об Амалике: сотру память его из-под неба. Моисей записал их тогда на первую табличку пустыни. Он слышал их оба раза и раньше народа понял, рядом с кем я поставил у горы этот народ.

Я сошёл с горы, говорил Моисей, а гора горела огнём, и две скрижали были в обеих руках моих; я увидел тельца, бросил скрижали из рук и разбил их перед глазами вашими. Говоря это, он отдал посох Иисусу и поднял перед грудью обе руки, ладонями вверх, как держат тяжёлый камень. Так он и держал их, пока не сказал «разбил». Потом руки упали. Звука не было никакого, но в первых рядах вздрогнули.

Второй раз, говорил Моисей, я лежал перед Господом сорок дней и сорок ночей за ваш грех и боюсь до сих пор, вспоминая ту ярость; и услышал меня Господь и в тот раз. Бояться ему было чего. Колесница стояла над горой, и огонь, которым мой резец писал на камне, достаёт с вершины до долины.

На Аарона тоже сильно разгневался Господь, сказал Моисей, и я молился тогда и за Аарона. Имя брата он сказал ровно и замолчал дольше, чем нужно было левитам, чтобы передать слова дальше. С лета, с горы Ор, он почти не называл брата по имени. Ты стоял по другую руку от него в одеждах Аарона, Елеазар, и смотрел перед собой. Аарона я не тронул, и Моисей за него просил — это есть и в журнале поста.

Тельца, говорил Моисей, я сжёг огнём, изрубил, истёр в пыль и бросил пыль в поток, сходящий с горы. Что было дальше, он не сказал. Поток тёк из цистерны моего поста, другой воды у стана не было, и пили из него все, не по своей воле. Кто был тогда ребёнком, помнил, как скрипела та вода на зубах.

При Выжигании, и при Искушении, и у Гробов прихоти, говорил Моисей, вы раздражали Господа, и когда из Кадес-Варни он послал вас взять землю, вы не поверили ему. У каждого рода при этих именах было своё: у одних — рассказ отца о ночи, когда луч с колесницы сжёг крайние шатры и не тронул людей, у других — холмы камней над дедами у Гробов прихоти, у всех — Кадес. Молодые посмотрели на Иисуса: из двенадцати, ходивших тогда в землю, он был одним из двоих, кто звал идти. Иисус смотрел на Моисея.

Потом Моисей повернулся к Шатру, спиной к народу, лицом к облаку, и дальше говорил уже не народу. Левиты не сразу поняли, повторять ли за ним; потом стали повторять, и молитва пошла по рядам до самых дальних шатров, как круги идут по воде: Господи, Господи, Царь богов! Не погуби народа твоего и удела твоего, который ты вывел рукою крепкою; вспомни Авраама, Исаака и Иакова; не смотри на жестокость этого народа, чтобы не сказали в той земле, откуда ты нас вывел: не смог Господь ввести их в обещанную землю и вывел, чтобы умертвить в пустыне. Они — народ твой и удел твой.

Эти слова я впервые услышал от него на вершине, в тот день, когда внизу плясали вокруг тельца. «Царь богов» — так зовут меня люди, когда им страшно. В Совете надо мной — Ану. Довод о том, что скажут в Египте, весил тогда больше прочих: в Уасете жрецы Сокрытого ждали именно такой вести, а Сокрытый — это Мардук, сын моего брата.

Когда Моисей кончил, левиты у ворот уже замолчали, а в дальних станах, куда голоса доходили позже, молитва ещё звучала, и над станом её услышали дважды. Моисей постоял, лицом к Шатру, потом повернулся к народу. Финеес принёс ему воды, и Моисей пил медленно, сидя на камне. Иисус вернул ему посох. Солнце стояло высоко. Никто не расходился. Только за рядами Завулона мальчишки, которым надоело стоять, уже влезали на камень и тянули друг друга вниз, пока матери не шикнули на них.

Моисей отдыхал на камне, пока тени от столбов двора не потянулись на восток, к народу. Стан тем временем сел рядами, подстелив плащи; женщины делили утренние лепёшки из мана с соседями из чужих родов. Потом Моисей поднялся и повёл речь дальше — от разбитых скрижалей к новым.

Тогда, сказал он, Господь велел ему вытесать две скрижали, как первые, и сделать ящик. Он сделал ящик из негниющего дерева, вытесал скрижали и взошёл на гору, и на них было написано то же, что на первых, — десять слов, слышанных из огня. Сойдя, он положил их в ящик, и там они и были. «Сделал я», «вытесал я» — Моисей сказал это и посмотрел на свои руки, будто на них ещё лежала каменная пыль.

Первые скрижали тесали мои люди на посту. Вторые я велел тесать ему самому: кто разбил, тот и тешет, а договор, заключённый заново, крепче, когда одна из сторон сама несёт камень на гору. К закату пальцы восьмидесятилетнего старика были сбиты в кровь. Ящик он сделал в ночь перед