Договор у Иордана - Клод Опусов Старший

Ковчег тогда был только начерчен, а договор не должен лежать на земле ни одного дня: сначала вместилище, потом то, что в нём хранят, — так строит Командование. Слова на вторых скрижалях написал я, тем же резцом, что и на первых.

Мой брат Энки, записывая о Ное, велел людям запомнить слово «ковчег». Ящиков у вас с тех пор три. Осмолённый ящик Ноя был, чтобы пережить воду; золотой Ковчег с херувимами — чтобы слышать; этот, простой, — чтобы договор не лежал на земле, пока мастера делали золотой. Когда Шатёр встал, Моисей сам переложил скрижали на золотое дно. Теперь они в полусотне шагов за его спиной, за завесой. В Ковчеге не бог, а два камня, которые вытесал этот старик.

Дальше Моисей неожиданно заговорил о стоянках. Сыны Израиля снялись из Вирофа сынов Иакима в Мисадай; там умер Аарон и там погребён, и священствовать вместо него стал Елеазар, сын его. Оттуда пошли в Гадгад, из Гадгада — в Етевафу, землю потоков вод. Сказав «положил в ящик», Моисей повернул голову к тебе, Елеазар, — к тому, кто теперь один входит за завесу, к скрижалям, — и слова пошли сами: от ящика к Аарону, от Аарона к тебе.

На словах «Елеазар, сын его» ряды стали оборачиваться к тебе — волной, как доносили левиты. Ты стоял слева от камня в одеждах отца, в подире с колокольчиками, с наперсником на груди, и не шевельнулся; колокольчики молчали. С лета стан привык видеть их на тебе, но в задних рядах, откуда лица не разглядеть, иные в тот миг видели Аарона. Своё имя в этом месте запиши так, как сказал его он.

Мисадаем Моисей назвал долину под горой Ор, в журнале поста — Массуруф. Стан стоял в ней дважды, и во второй раз пост записал стоянку по горе. Там, на вершине, Моисей один сложил над братом камни; ты стоял в десяти шагах. Память у Моисея своя, у поста своя, и сводить их я не стал. Етевафу в рядах знали лучше: многие копейщики там родились и, услышав своё место от Моисея, посветлели, как светлеют, когда при людях добрым словом назовут мать.

Тогда же, сказал Моисей, Господь отделил колено Левия — носить Ковчег договора, стоять перед ним, служить и благословлять его именем; потому у левитов нет удела среди братьев, их удел — сам Господь. У старших каафитов на плечах темнели мозоли от шестов. Земли им не дали — только города для жилья в чужих уделах, которых они ещё не видели. Носить Ковчег — не почёт, а ремесло. Пост различает тех, кто подходит к святыне, и доброго замысла не разбирает; поэтому к шестам с детства ставят одних и тех же, и держатся они за дерево, а не за золото.

Потом Моисей повторил моё слово после сорока дней: встань, снимайся впереди народа, пусть войдут и наследуют землю. «Снимайся» — это слово трубы, когда облако поднимается над Шатром. Многие посмотрели на облако; оно стояло, и гул над двором был ровный: колесница никуда не собиралась. У ворот все знали то, чего Моисей не договорил: впереди народа на этот раз пойдёт не он. Иисус опустил глаза.

Чего просит у тебя Господь, спросил Моисей и ответил сам: бояться его, ходить его путями, любить его и хранить заповеди. У него небо и небо небес, и земля, и всё же он избрал ваших отцов и вас после них. Он Бог богов и Господин господ, великий и страшный, не смотрит на лица и не берёт даров.

Небо небес — дорога Нибиру, и она за Ану; мне по жребию досталось командование на Ки. Богами люди зовут всех нас, Ануннаков, — моих сыновей, сыновей брата, хозяев гор. Даров я и правда не беру: мне не нужен ваш хлеб. Хозяева гор берут масло, мясо, а потом и детей.

Обрежьте жестокость сердца, сказал Моисей, и молодые, родившиеся в пустыне необрезанными, переглянулись. О плоти речь будет за рекой.

Господь, сказал он, творит суд пришельцу, сироте и вдове и даёт пришельцу хлеб и одежду; любите и вы пришельца: сами были пришельцами в Египте. Хлеб этот сорок лет выходил по ночам с моих кораблей и ложился одинаково у шатров Иакова, у кенеев под знаменем Льва и у смешанного множества. Сирот в ту зиму было много, и не все из Израиля: в шатрах жили девочки Мадиама, приведённые с войны. Среди каафитов простым левитом стоял Гирсам, старший сын Моисея. На слове «пришельцами» он поднял голову: это слово было в его имени.

Последним Моисей сказал о числе: семьюдесятью душами сошли отцы в Египет, а теперь вас — как звёзд небесных. В хлебной описи Иосифа их семьдесят пять; у костров в стане всегда говорили «семьдесят». Звёзд днём не видно. Моисей показал посохом не на небо, а на стан: на шатры, уходившие рядами до зарослей у реки, на дым сотен очагов. Весь дом Иакова когда-то уместился в одном караване.

Моисей говорил дальше, и голос его к этому часу стал ниже; передние ряды невольно подались вперёд, а левиты передавали слова по рядам, как передают из рук в руки полный кувшин — бережно, чтобы не расплескать. С запада шли облака. Они закрыли горы за Иорданом, стены Иерихона, светлые утром, погасли, и ветер запах дождём. У многих сынов Рувима и Гада руки были в засохшей глине: этой зимой они ставили на новых пастбищах загоны для скота и стены для детей, прежде чем идти за реку впереди братьев.

Знайте сегодня, сказал Моисей, — не дети ваши, которые не видели, а вы, — что сделал Господь в Египте над фараоном и всей его землёй; что сделал он войску египетскому, колесницам его и коням, как навёл на них воду Красного моря, когда они гнались за вами по пятам; и что сделал вам в пустыне, пока вы не пришли на это место. Моря из стоявших у ворот не видела и половина, а кто видел, видел его детскими глазами, с отцовских плеч. Но Моисей сказал «вы видели», и спорить не стал никто. Старик в рядах Симеона шёпотом рассказывал внуку, как наутро после моря