Договор у Иордана - Клод Опусов Старший
Той ночью ветер над морем держал мой сын Адад: сильный южный ветер дул до рассвета, пока не открылась гряда. Моя колесница стояла огненным столпом за спиной у стана, между ним и египтянами. Фараон в воду не вошёл. Его я оставил жить: кто-то должен был рассказать дома, что было на море, и в доме моего брата этот рассказ слышали.
Потом Моисей назвал Дафана и Авирона, сыновей Елиава, сына Рувима: как земля раскрыла уста и поглотила их с домами, шатрами и всем добром посреди всего Израиля. Говоря «посреди всего Израиля», он обвёл посохом стан. Это видели почти все, кому было за тридцать. В рядах Рувима никто не поднял головы; в роду Фаллу, откуда вышли сыны Елиава, головы опустились ниже всех, и женщины натянули покрывала на лица. Землю тогда открыл мой пост и сомкнул её снова. Корея Моисей не назвал. Асир, Елкана и Авиасаф, сыновья Корея, стояли среди левитов Каафа в двадцати шагах от камня; в тот день они отошли от отцовского шатра, когда Моисей велел отойти, и земля их не взяла. Они приготовились услышать имя отца, как готовились всякий раз, когда при них вспоминали тот день, — и не услышали.
Храните заповеди, говорил Моисей, чтобы жить и войти в землю, текущую молоком и мёдом. Она не такова, как земля Египетская, где сеют и поливают ногами, как огород. Та земля — гор и равнин, и воду она пьёт от дождя небесного; о ней печётся Господь, и глаза его на ней от начала года до конца.
Про огород поняли только старики. В Гесеме они детьми бегали по межам между грядами, пяткой разгребали земляную перемычку на канавке и пускали воду то к луку, то к огурцам, а потом пяткой же заваливали её снова. Молодые огорода не видели ни разу: они знали ман, колодцы и дождь, который этой зимой шёл по ночам.
Египет поит река, а река — удел моего брата Энки: каждый год она приходит с юга, из его вод, и Египет несёт хлеб в его храмы. Ту землю поит небо, а небом над ней ведаю я. Дожди водит мой сын Адад. Глаза, о которых сказал Моисей, — не слово для утешения: на гребнях той земли мои посты стояли ещё при ваших отцах, цепью от Салима до Кедровых гор, и стоящий на смене видит с высоты больше, чем пастух с холма.
Будете слушать, говорил Моисей, — и даст Господь земле дождь в своё время, ранний и поздний, и соберёте вы хлеб, вино и масло, и траву скоту. Только берегитесь, когда наедитесь: чтобы не раздалось вширь сытое сердце и не пошли вы служить иным богам. Тогда он заключит небо, и дождя не будет, и земля не даст плода. Ветер донёс несколько капель и унялся. Головы никто не накрыл. Ранний дождь этого года стан встретил здесь, в Моаве; поздний ему предстояло встретить за рекой. Вина из своих лоз и масла из своих олив не пробовал никто из родившихся в пустыне.
Заключить небо — не слово, а дело: Адад уводит тучи за горы и держит их там, как держал над морем южный ветер. Кто в той земле понесёт хлеб к камню хозяина межи, чтобы выпросить дождь, просит не у того.
Положите эти слова в сердце, говорил Моисей, навяжите их знаком на руку, учите им детей, говорите о них, когда сидишь в доме и когда идёшь дорогой… Когда ложишься и когда встаёшь, договорили за ним дети в первых рядах, раньше левитов, и левиты этих слов повторять не стали: стан уже слышал их от Моисея, и матери с тех пор повторяли их детям на ночь. Моисей кивнул детям и договорил своё: напишите их на косяках домов и на воротах, чтобы дни ваши на земле были долги, как дни неба над землёй.
Как долги дни неба, Моисей знал. День неба — это шар, один оборот Нибиру, три тысячи шестьсот ваших лет, и мы живём по этому счёту. Стан услышал «навсегда». Для людей это одно и то же.
Если будете слушать, говорил Моисей, Господь прогонит перед вами народы больше и сильнее вас. Всякое место, куда ступит ваша подошва, будет вашим — от пустыни и Антиливана, от великой реки Евфрата до западного моря, и никто не устоит перед вами. Мальчишка в рядах Дана топнул босой ногой, пробуя землю, и мать дёрнула его за руку.
Землю, которую этой зимой Иисус чертил копьём на мокром песке у этих самых ворот, до Евфрата он не доводил: то была межа раздела, а Моисей назвал межу дара, данного Аврааму. У Антиливана, в Кедровых горах, лежат плиты Места Приземления. Подошва ваша дойдёт и туда, но на плиты не ступит: туда моим дозорам велено не пускать никого.
Потом Моисей выпрямился на камне, и голос его стал таким, каким был утром: вот, я кладу перед вами сегодня благословение и проклятие. Благословение — если послушаете, проклятие — если собьётесь с пути и пойдёте за иными богами, которых не знаете. Между двумя словами он остановился, и левиты остановились тоже, так что до задних рядов «благословение» и «проклятие» дошли порознь. Женщины там всё равно переспрашивали друг друга, которое из двух было первым. Иные на словах о богах, которых не знают, оглянулись на восток, где над станом темнел Фегор.
Когда Господь введёт тебя в ту землю, сказал Моисей, положи благословение на горе Гаризим, а проклятие — на горе Гевал. Они за Иорданом, за дорогой, что идёт на закат, в земле хананея, против Галгала, близ высокого дуба.
Гаризим и Гевал из стана видели только Иисус и Халев. Тридцать восемь лет назад соглядатаи шли на север мимо Сихема, и Иисус помнил дуб, одиноко стоявший над долиной между двумя голыми горами. Под этим дубом я стоял, когда Аврам на рассвете вышел ко мне один. Мой брат записал об этом так: под дубом кто-то стоял. Моисей читал эту табличку в Иуну и назвал дуб по ней, а горы — по рассказу соглядатаев. Так называют места, где не был никогда и куда посылаешь других: по приметам и точно, чтобы не заблудились.
На этом Моисей кончил. Солнце садилось в облака над западными горами, и стоявшие у ворот видели его чёрным против красного неба — старика на камне,