Договор у Иордана - Клод Опусов Старший

Вечером, когда ты сел записывать сказанное за день, Моисей пришёл к дверям Шатра — один, с посохом, в плаще, мокром от первых капель. Он спросил, как ты записал горы. Ты прочёл. Гаризим — благословение, повторил Моисей, Гевал — проклятие; не перепутай. Читать там будут вслух, от первого слова до последнего: в табличках Энки записано, что Ануннаки так скрепляют договоры между собой — при обеих сторонах и при свидетелях, и непрочитанное слово у них не договорено. «И дуб запиши: пусть знают, где стоять».

Место он выбрал верно, хотя сам его не видел: между этими горами голос не пропадает, и сказанное у дуба слышно на обоих склонах. Свидетелем со стороны народа будет весь Израиль. Свидетелей со стороны Командования Моисей не называл: это моё дело.

Он ещё постоял у дверей, глядя на запад, где за рекой не было видно ни гор, ни огней, и ушёл к своему шатру. Дождь в ту ночь пришёл раньше обычного.

Козлёнка привели к воротам двора ещё при звёздах. Привёл его пастух из колена Асира: шатёр его стоял на самом краю стана, у акаций Ситтима, и шёл он оттуда с козлёнком на верёвке, пока не начало сереть небо, — так далеко растянулся за последний год стан. У ворот уже ждали трое с ягнятами, старик из Гада с бараном и женщина из Иссахара с корзиной, в которой сидели две горлицы: обет за сына, поднявшегося осенью с постели. Ты осматривал скот при факеле, Елеазар, как осматривал все эти годы, и ягнёнка с бельмом на глазу отправил обратно.

У горы я велел приводить к дверям Шатра всякую скотину, которую режут, пока стан стоит вокруг Шатра. Так и делали, пока скота было мало и шатры стояли тесно. В последний год в стан пригнали стада Сигона и Ога, стан расползся по террасам от Есимофа до Велсаттима, и в дальних рядах стали резать у себя, за шатрами, — кто как считал правильным. От крайних шатров до подножия Фегора было ближе, чем до двора, и осенью многие дошли до подножия. После Фегора Моисей велел нести всё, что режут, к воротам двора, и с тех пор левиты ходят по дальним рядам и смотрят, не темнеет ли за шатрами песок.

Пастух отдал тебе козлёнка и спросил громко, чтобы слышала вся очередь: сюда я хожу, пока не погаснут звёзды, а за рекой? Встанет мой шатёр в трёх днях пути от двора — что же, три дня вести козлёнка, чтобы накормить гостей? Он у меня козлом дойдёт. Очередь засмеялась. Старик из Гада сказал, что Гаду за рекой ходить не придётся: Гад остаётся на этом берегу. До двора, ответил пастух, — пока двор здесь.

Ты не ответил ни тому, ни другому: отвечать было не тебе. Моисей выходил из Шатра и вопрос слышал. Он прошёл мимо очереди, встал на плоский камень у восточных ворот, и ты отдал факел Ифамару и стал рядом. Земля у камня за ночь раскисла, передние ряды стояли на рогожах. С этого утра Моисей больше не уговаривал, а заповедовал, закон за законом, и голос у него стал ровным, как у писца, который диктует опись.

Начал он с того, что надо разрушить за рекой: все места, где народы служили своим богам, — на высоких горах, на холмах, под всяким тенистым деревом. Жертвенники раскопать, столбы разбить, рощи вырубить, изваяния сжечь огнём и стереть с тех мест их имена. Про жертвенники и рощи стан уже слышал. Новыми были имена. Имена мест живут дольше жертвенников: камень повалят, а холм и через сто лет будут звать холмом хозяина, и через сто лет туда понесут кувшин масла. Рувим и Гад уже строят на этом берегу города, которые звались Нево — по Набу, внуку моего брата, — и Веелмеон, «Господин Меона», и Моисей велел им переменить имена. Имена переменили, а старые по вечерам у костров ещё говорят.

Кто сидит на тех холмах, я тебе говорил. Хозяева гор — не Совет. Одни из них — младшие нашего рода, которым достался клочок земли и чужой народ; других Совет не знает вовсе, как не знает хозяина Фегора. У каждого своя вершина, свой огонь и свои носильщики масла. Мои посты масла не просят и к себе не зовут. Народ, который сегодня понесёт кувшин на холм хозяина, завтра понесёт туда сына. Потому Моисей и велел стирать имена.

Потом он сказал главное: не ищите Господу холма, какой вам приглянется. Будет место, которое изберёт Господь в одном из колен, чтобы наречь там Имя своё, — туда и несите всё: всесожжения и жертвы, десятины и начатки, обеты и добровольные дары, первенцев из стада. Там ешьте перед Господом и веселитесь — вы и дома ваши, рабы и рабыни, и левит, что в воротах ваших, потому что нет у него удела с вами.

При словах «в одном из колен» ряды зашевелились. Иуда расправил плечи; в рядах Ефрема, которые все годы пустыни стерегли гроб Иосифа, переглянулись; Вениамин, младшее колено, стоял тихо и ждал. Моисей не назвал никакого. В задних рядах Дана спросили, какие у шатров ворота, — им ответили из рядов Рувима: будут. Рувим этой зимой навешивал ворота в Есевоне.

Левит в воротах — это ты и твои братья. После Корея я сказал Аарону: я — доля твоя и наследство твоё. Земли у вас не будет и платы не будет: вы едите от жертвенника и от того, что принесут. За рекой, когда стан разойдётся по уделам, левиты окажутся в чужих воротах, у чужих котлов, и сыт будет тот левит, о котором вспомнят. Потому Моисей и сказал о левите не один раз, а под конец велел беречься, чтобы его не оставили. Слово «веселитесь» по рядам переспрашивали: за последний год у этих ворот больше плакали, чем веселились, — по Мариам, по Аарону, по мёртвым Фегора. Иисус, стоявший рядом, слушал слово «покой» так, как слушают поручение.

Какое место я изберу, Моисей не сказал: он этого не знал. Я не называл его ни ему, ни тебе, Елеазар, не назову и