Договор у Иордана - Клод Опусов Старший

Запиши и то, почему так. На нашем языке имя и шем — одно слово, и шем же — колесница, которая поднимается ввысь. У горы я сказал Моисею: где я нареку моё имя, там опустится мой шем. Место для Имени выбирает не тот, кто приносит, а тот, кто садится. Холм, с которого дальше виден дым, для этого не годится; годится тот, над которым может стоять колесница и под которым камень выдержит её вес. Кое-кто в стане уже выбирал себе за рекой высоту и показывал другим у костров, где дым будет виден дальше. Выбирать будут не они.

Облако над Шатром стояло, как стояло всю зиму, и над двором держался низкий гул.

Моисей нашёл глазами пастуха из Асира — тот так и стоял у ворот с козлёнком на верёвке — и сказал уже для него. За рекой, в своих городах, режь и ешь мясо, сколько пожелает душа, как едят серну и оленя, и нечистый с чистым пусть едят вместе. Десятины, первенцев и обеты неси к месту; простое мясо ешь дома. Только крови не ешьте, потому что кровь — душа. Не ешьте её: на землю выливайте её, как воду.

Козлёнок у ворот заблеял, будто его окликнули, и передние ряды обернулись.

У горы я этого не позволял: там стан стоял вокруг Шатра, и всякая кровь шла к дверям. За рекой вокруг Шатра встанут не шатры, а города, и к котлу рядом с чистым сядет тот, кто вчера хоронил. Правило о крови при этом остаётся там, где вы, а не там, где Шатёр. Ною после воды я сказал то же: мясо ешьте, душу — нет. В вашей крови живёт то, что наш род положил в вас в Доме Жизни, когда брат с Госпожой Жизни накладывали на глину наш образ. Его не едят и не пьют, его возвращают земле. Женщины, которые разделывают туши, слушали спокойно: матери выучили их этому ещё у горы — тушу подвешивают за задние ноги и не трогают, пока не сойдёт последняя капля.

Женщина из Иссахара прижала к боку корзину с горлицами. Её обет был здесь, в одном утре ходу от шатра; за рекой ей нести его туда же, куда понесут десятину, хоть бы и три дня.

Слова «поем мяса» старшие в стане уже слышали однажды — у Гробов прихоти, где их кричали у каждого шатра, и заплатили за них могилами. Теперь Моисей сказал их сам и прибавил: ешь. Сказал второй раз, медленнее, и ряды поняли для кого: для тех, чей удел ляжет от места дальше всех.

Последним он сказал о народах, к которым идут: не ищите их богов и не говорите — как они служат, так сделаю и я. Своим богам они сжигают в огне сыновей и дочерей. Про Фегор Моисей не сказал ни слова: «сделаю так и я» стан осенью сказал не словами — он просто пошёл к подножию горы. Кому в Ханаане отдают детей в огонь, стан знал ещё у Хорива: Правителю. Так зовут там царей, в которых течёт кровь Стражей, и тех, кому эти цари служат. Матери в рядах, не сговариваясь, положили руки на головы детей.

За спиной у Моисея над жертвенником уже стоял утренний дым: Ифамар принимал очередь. Козлёнка из Асира ты передал ему; кровь ушла к подножию жертвенника, тук — в огонь, грудь и плечо — священникам, а остальное пастух взвалил на плечи, чтобы нести к акациям Ситтима. В воротах он обернулся и спросил тебя, где же будет место. Ты ответил — не знаю. Это была правда.

Здесь дойду, сказал пастух. Здесь пока недалеко.

К утру вчерашнее слово о мясе обошло весь стан и вернулось к воротам двора двумя словами. В шатрах Рувима говорили, что резать у себя Моисей позволил уже теперь, и вечером в одном роду повалили у шатра барана; нож успел отвести левит, проходивший по ряду. Барана, так и не зарезанного, хозяин утром сам привёл к воротам и стоял в очереди, не поднимая глаз. В шатрах Асира говорили обратное: за рекой мяса не будет вовсе, пока не сходишь к месту, а место, может статься, дальше Египта. Пастух, приходивший накануне с козлёнком, спорил со своими у костра до ночи и не переспорил. Финеес принёс оба слова к дверям Шатра ещё затемно. Моисей выслушал его молча. Он встал на камень и начал с того, что всякое слово, которое он заповедует, надо хранить и исполнять — не прибавлять к нему и не убавлять. Ряды Рувима и ряды Асира услышали это одинаково, и каждый ряд понял, что сказано про соседа.

Потом он сказал о пророке. Встанет среди вас пророк или тот, кто видит сны, и даст знамение или чудо, и оно сбудется, а при этом он скажет: пойдём служить иным богам, которых вы не знаете. Не слушайте его: это Господь испытывает вас, любите ли вы его всем сердцем. Тот пророк умрёт, потому что звал увести вас с дороги.

Пророков стан видел. В пустыне, в дни перепелов, Елдад и Модад пророчествовали посреди стана, и Иисус, тогда ещё молодой, просил Моисея запретить им. Моисей не запретил. Иисус помнил это лучше всех и теперь слушал, не поворачивая головы.

Знамения умеют давать не одни мои посты. Жрецы Ра — в Шумере его зовут Мардуком, он сын моего брата, — бросили в тронном зале фараона свои жезлы, и жезлы поползли по полу, как у Аарона; воду в Египте они тоже умели сделать кровью. У Хамоса в Моаве и колесница своя. Есть у чужих хозяев и свои люди: кто знает за три дня, когда пойдёт дождь, и объявляет это чудом; кто несёт в себе кровь Стражей и помнит больше, чем помнит ваш старик. Сбывшееся знамение доказывает одно: тому, кто его дал, есть на что опереться. Проверяют не знамением, а тем, куда зовут. Кто зовёт на свой холм, тот не мой, какое бы чудо он ни сделал.

Такой пророк стоял над этим станом этой осенью — Валаам, сын Веора. Над станом говорил через него я. У Фегора он дал совет от себя, и совет этот сработал лучше всякого чуда: стан сам пошёл к подножию горы. Валаама убили мечом в шатрах Мадиама. Испытываю вас не я, посылая