Договор у Иордана - Клод Опусов Старший

Верблюда, зайца и свиноворчуна не ешьте, говорил Моисей: жвачку жуют, а копыто у них цельное. Свинью не ешьте: копыто раздвоено, а жвачки нет; к падали их не прикасайтесь. Из водного ешьте то, у чего перья и чешуя. Мальчишки Завулона этой зимой ставили в заводях Иордана верши из ивняка; сомов из вершей они выбрасывали обратно в воду сами, не дожидаясь, что скажет отец.

Нечистых птиц стан знал наизусть с горы, и в дальних рядах птицу называли раньше, чем до них доходил левит. Первым Моисей назвал орла. Орёл — знак тех, кто водит мои колесницы; на Хориве орлы гнездились выше площадки поста и падали камнем на отбившихся ягнят. На ибисе кое-кто из женщин по старой привычке тронул шею, хотя там давно ничего не висело: фаянсовых ибисов в Египте носят ради Тота, а Тот — сын моего брата Энки.

Стан живёт у Шатра, как селение под постом, и порядок у него тот же, что на посту: что несёт смерть, остаётся за чертой. Мор бывает мой, и тогда вы знаете, за что. Бывает и не мой — из котла, и от него я берегу вас этим рядом. Свинья и ворон едят падаль, гриф и коршун садятся на мёртвое; что сидело на мёртвом, то и принесёт мёртвое в котёл. Мои люди приходят лечить, когда о котле спорить уже поздно; им легче закрыть один котёл, чем копать сотню могил. Стан стоит шатёр к шатру, и болезнь из одного котла к утру обойдёт ряд, а к вечеру дойдёт до ворот двора. Черта одна — у Шатра, у жертвенника и у котла. За рекой шатры разойдутся по уделам, и у каждого котла левита не поставишь. Примета останется у котла сама.

Падали не ешьте, сказал Моисей: отдайте её пришельцу, что живёт у вас, или продайте чужому. Кенеи Иовава засмеялись: павшую овцу им, выходит, будут отдавать даром. Продать её чужому было некому: после Фегора караваны Мадиама к стану больше не приходили. У горы съевший падаль мылся и ждал заката; за рекой её не станут есть вовсе. Про ягнёнка, которого не варят в молоке его матери, стан слышал от Моисея в третий раз, и женщины только кивнули.

Последней была десятина: каждый год отделяй десятую часть урожая и ешь её перед Господом, в месте, которое он изберёт, — ты, дом твой и левит. Десятину — с мана, шёпотом спросил кто-то в молодых рядах Ефрема, и соседи зашикали на него, давясь смехом. С мана десятины не берут. Ман — хлеб моих кораблей, а не ваш урожай, и на жертвенник его не носят. Сорок лет стан не сеял и не жал; поле у него было только в словах Моисея. Десятину левитам Моисей не отменял: та — им, а эту хозяин съест сам, у места.

Если место далеко, говорил Моисей, продай десятину за серебро, возьми серебро в руку и иди; там купи, чего пожелает душа, — быков, овец, вина, — и ешь перед Господом и веселись с домом и с левитом. Пастух из Асира на этот раз ничего не спросил: про дальний путь ему уже ответили. Старики стали показывать молодым, как завязывают серебро в угол пояса, чтобы не потерять в дороге. На третий же год всю десятину того года положи у ворот своего города, и пусть придут левит, пришелец, сирота и вдова и едят досыта. Кенеи, услышав между левитом и сиротой слово «пришелец», на этот раз не смеялись: пришельцами в этом ряду были они.

Когда ряды стали расходиться, в рядах Ефрема ещё посмеивались над десятиной с мана. Халев, проходя мимо, остановился. С Хеврона, сказал он. С долины Кисти. Первую десятину оттуда я понесу сам. Сказал он это без улыбки, и смеяться перестали.

Затемно, пока женщины ещё собирали ман, к шатру тысяченачальника Завулона пришли двое. Один держал ивовую палку с зарубками, другой пришёл с пустыми руками и остановился поодаль, у привязи для ослов. Палка была долгом. Весной, во втором Кадесе, когда пересохли колодцы, у того, кто пришёл без палки, пало стадо, и хозяин палки дал ему двенадцать овец, чтобы было с чего начинать заново. Зарубок было двенадцать, и ни одной ещё не срезали. Заимодавец сказал, что долг обещали отдать с первого приплода, приплод был, а у Есевона должнику досталась ещё и добыча. Три козы, ответил должник, и две из них котные; пусть подождёт до земли. Тысяченачальник выслушал обоих и велел прийти вечером: сегодня Моисей говорит устав, сначала послушаем его. Таких споров у него с осени стало много. В пустыне долгов почти не было: ман в долг не дают, он у всех одинаковый и до утра не лежит.

Первым числом, которое левиты понесли в тот день от ворот до станов Дана, было «семь». Через семь лет совершай отпущение, сказал Моисей с камня: всякий долг, который должен тебе ближний, отпусти и с брата не взыскивай. С чужого взыскивай, а брату отпусти. Заимодавец стоял в рядах Завулона с палкой под мышкой, должник — через три человека от него. Когда левит донёс до их ряда слово «отпусти», заимодавец спросил вслух, с какого же года считать эти семь. В ряду не знал никто. Счёт седмин лет не начат и сейчас: его начнут в земле, от первого засеянного поля.

Семь — число Ки, ты уже записал это там, где о светильнике: если считать от края солнечного круга, Ки — седьмая из тех, мимо которых мы шли с Нибиру. Седьмой день и седьмой год — мера той земли, на которой вы живёте. Без меры изнашивается и работник, и земля.

С краю рядов Иуды стоял кеней-медник из шатров Иовава; сорок лет он чинил в стане котлы и правил ножи. На словах «с чужого взыскивай» он подмигнул соседу: это, мол, про меня. Сосед засмеялся. Он сам был должен кенею за два ножа.

Нуждающегося у вас не будет, говорил Моисей, если будете слушать: будете давать взаймы многим народам, а сами занимать не будете. Если же будет у тебя нуждающийся брат в одном из твоих городов, не ожесточи сердца и не сожми руки перед ним. Разожми ему руку и дай взаймы, сколько ему нужно. Сказав это, Моисей поднял над головой руку, сжатую в