Договор у Иордана - Клод Опусов Старший

Берегись, говорил дальше Моисей, чтобы не вошло в сердце тайное слово: подходит седьмой год, год отпущения, — и глаз твой не стал злым к брату, и ты не отказал ему. Тогда он закричит на тебя к Господу, и будет на тебе грех. Выходит, в шестой год у меня лучше не просить, сказал заимодавец из Завулона, ни к кому не обращаясь. Про это он и говорит, ответили ему с трёх сторон сразу.

Крик этот до меня доходит: у чужого шатра его слышно на посту не хуже трубы. Судья в воротах может его не услышать. Стоящий на смене слышит.

В одно утро Моисей сказал и «нуждающегося у вас не будет», и «нуждающийся не переведётся на земле». Первое — если будут слушать. Второе — потому что слушать будут не все.

Потом он сказал о рабе. Если продан тебе брат твой, еврей или еврейка, пусть служит шесть лет, а в седьмой год отпусти его свободным и не отпускай пустым: дай ему от стада, от гумна и от точила, чем благословил тебя Господь, и помни, что сам был рабом в Египте. Гадитяне, этой осенью давившие виноград в точилах Иазера, переглянулись: точило теперь было у многих. Старики, помнившие кирпичные дворы, не переглядывались. Их из Египта тоже не отпустили пустыми: в ту ночь египтянки сами протягивали соседкам через порог серьги и чаши, лишь бы те ушли.

Этот закон я помню дольше Египта. Человека сделали работником. Сорок шаров наши, Ануннаки, сами носили руду в копях Абзу, пока не бросили кирки и не пришли ночью с горящими рукоятями к дому, где жил я. Я требовал казнить зачинщика. Ану выслушал меня и спросил, кого я хочу казнить — боль. После того Совета брат с Нинхурсаг сделали того, кто понесёт корзину вместо наших. Ты читал это у брата. Поэтому у вас работе есть конец: шесть лет, а на седьмой — отпусти. Работа без конца кончается криком у порога.

Если же скажет раб: не уйду от тебя, потому что хорошо мне у тебя, — возьми шило и проколи ему ухо у двери, и будет он твоим навек; так и с рабыней. В рядах Неффалима стоял старик, у которого в мочке уха белел давний рубец. Ухо ему прокололи на одной из стоянок пустыни: двери у шатра нет, и шило вогнали в шест у входа. Хозяин его, такой же старый, стоял рядом. У хозяина он женился, у хозяина выросли его дети, а когда столько лет живёшь у одного огня, уйти на свободу — значит сесть у чужого. На слове «навек» старик тронул мочку пальцем, как трогают давно зажившее, а хозяин переложил посох в другую руку и взял его под локоть. Навек у вас — пока живы оба. Наше «навек» длиннее; закон этот отмерен на ваш срок.

Напоследок Моисей сказал о первенцах скота: первенца-самца посвящай Господу, на тельце-первенце не паши и первенца овцы не стриги; ешь его каждый год перед Господом, в месте, ты и дом твой. Если на нём порок, хромое оно или слепое, — в жертву его не приноси, а съешь дома, нечистый с чистым вместе, как серну или оленя. Только кровь вылей на землю, как воду. Юноша из Рувима, который накануне запряг бычка-первенца в волокушу и возил на нём камни из развалин для новых загонов, отвёл глаза. Отец ему ничего не сказал. К вечеру бычок стоял в загоне без ярма.

Первенцы мои с той ночи, когда Губитель взял первенцев Египта, а ваших обошёл. У Шатра я сказал Аарону о мясе первенцев: «тебе». Моисей говорил хозяевам. В месте это будет один стол: первенца примет священник, а у его огня сядет есть дом того, кто первенца привёл. Ты, Елеазар, каждое утро осматривал у ворот скот и хромых отводил назад. Теперь Моисей сказал, что с ними будет в земле: их съедят дома.

Вечером ни заимодавец, ни должник к шатру тысяченачальника не пришли. Тысяченачальник прождал их до темноты. Он не знал того, что видели соседи: заимодавец ещё засветло сам пригнал к шатру должника двух ярок — взаймы, на приплод — и ушёл, не заходя внутрь. Палку с зарубками он унёс к себе. К ночи зарубок на ней стало четырнадцать.

Старуха из колена Асира с утра поставила тесто. Ячмень был из есевонских житниц, а закваску она держала в горшке под куском войлока и берегла от выпечки к выпечке — так её держали в Гесеме, когда старухе было десять лет. Внучка сунула в горшок нос и сказала, что пахнет кислым. Так пахнет хлеб, который не торопится, ответила старуха, накрыла квашню и повела девочку к воротам двора.

Моисей в тот день начал с месяца. Храни месяц новин, сказал он, и совершай пасху, потому что в месяц новин ты вышел из Египта ночью. Семь дней ешь с нею опресноки, хлеб злострадания, потому что с поспешностью вышли вы; квасного пусть не будет видно во всех твоих пределах, и от мяса, заколотого вечером, ничего не оставляй до утра.

Месяц новин — первый в году Командования. Соседи начинают год осенью или по звезде над Нилом; мой год начинается весной, с колоса, потому что весной начался этот народ. Ночь, о которой говорил Моисей, запиши такой, какой она была. В полночь моя колесница стояла над Мен-нефером, городом моего брата Энки, и Губитель шёл по Египту от дома к дому. Кровь на косяках была знаком для него, не для вас: дома, где ели стоя и в сандалиях, он обходил.

На слове «поспешностью» старуха взяла внучку за плечо. Она помнила квашню, завязанную в отцовский плащ, и отцовскую спину под ней; помнила, что тесто так и не поднялось до самого Сокхофа и мать пекла из него в золе серые лепёшки, скрипевшие на зубах. Есть их девочка не хотела. Ешь, сказала мать, это дорога.

Ты тоже ел ту пасху, Елеазар, — стоя, у очага в доме отца, с посохом в руке. Из тех, кто стоял тогда у того очага, уже нет ни отца, ни Мариам, ни двоих твоих братьев. Моисей стоял на камне в