Договор у Иордана - Клод Опусов Старший

тех, кто в Израиле пойдёт служить иным богам — солнцу, луне или чему-нибудь из воинства небесного. Донесут тебе — расспроси хорошо; окажется правдой — выведи того мужчину или ту женщину и побейте камнями. Чьи это солнце и луна, я сказал тебе в четвёртый день речей: солнце — мой внук Шамаш, луна — мой сын. Народы, отданные им, кланяются им по праву. Этот народ отдан мне, и кто из него поднимет руки к серпу, тот уходит из моего удела к сыну, а сын его не звал.

Такое дело в стане уже было этой зимой. Соседки донесли тысяченачальнику Симеона, что одна женщина по ночам выходит за шатёр и поднимает руки к луне. Тысяченачальник расспросил хорошо: сначала соседок, потом мужа, потом её саму. Она выходила встряхивать овчины и поднимала их повыше, чтобы не волочить по земле. Соседки долго потом обходили её шатёр стороной.

При двух свидетелях или при трёх умрёт тот, кому умереть, продолжал Моисей, а при одном не умрёт; рука свидетелей будет на нём первой, рука всего народа — после. Тысяченачальник Симеона помнил, что соседок было три. Первым камнем свидетель платит за свои слова: кто знает, что бросать ему, тот не донесёт на овчины.

Дело, слишком трудное для суда в воротах, — между кровью и кровью, между тяжбой и тяжбой, между язвой и язвой, — неси, говорил Моисей, к месту, которое изберёт Господь, к священникам-левитам и к судье, какой будет в те дни, и от их слова не уклоняйся ни направо, ни налево. Кто дерзко не послушает священника, тот умрёт. На этих словах многие в первых рядах посмотрели сквозь ворота на жертвенник. Медные листы на его боках ты выковал, Елеазар, из кадильниц тех, кто не послушал в день, когда под шатрами Дафана и Авирона раскрылась земля.

Потом Моисей заговорил о князе. Когда поселишься на земле и скажешь: поставлю над собой князя, как у всех народов вокруг, — поставь того, кого изберёт Господь, из братьев твоих, не чужого. Князьями в стане звали старших в коленах, и десять князей, которым велено делить землю за рекой, стояли у ворот в первом ряду, от Халева из Иуды до Фадаила из Неффалима. Моисей же говорил о князе над всеми — о царе. Царей стан за этот год узнал довольно: царя Арада, царя Эдома, Валака, Сигона и Ога, пятерых царей Мадиама. Халев и Камуил, князь Ефрема, переглянулись. Иисус смотрел на Моисея.

У народов царство спускают с неба. Так записано в Шинаре, и записано верно: первых царей там ставили мы, Ануннаки, чтобы было кому держать людей, пока мы заняты своим. Царь там — наместник того из нас, чей это город, и пастух его стад. Этому народу я царя не ставил; Моисей не царь.

Дальше прозвучали слова, которые стан потом повторял дольше прочих. Пусть он не умножает себе коней и не возвращает народа в Египет, чтобы умножить коней: Господь сказал вам — не возвращайтесь больше этой дорогой. Пусть не умножает себе жён, чтобы не отступило сердце его, и серебра и золота пусть не умножает себе весьма. Старики помнили другое слово, из Кадеса: поставим себе вождя и вернёмся в Египет. Двадцати лет им тогда не было, потому они и стояли теперь здесь.

Коня в стане не было ни одного: колесницы Сигона сожгли у Иааццы, коней в стан не привели. Кони были у фараона, и шестьсот его отборных колесниц вошли за этим народом в море. На словах о жёнах в рядах Рувима кто-то хмыкнул и тут же замолчал. На словах о золоте тысяченачальники, не сговариваясь, посмотрели на лари у стены Шатра: золото, которое они сами принесли с войны, лежало там, а не у них.

Запиши это особо. Кони и колесницы — сила Египта и сила моего брата. Египет — удел Энки; коней разводят и продают там, где правит он, и кто покупает коней, тот каждый год шлёт туда серебро и людей, пока дорога назад не протопчется сама. Колесница, что стоит над вашим Шатром, коня не знает. Жён царь берёт у соседей, и каждая приводит в его дом своего хозяина горы: моавитянка — Хамоса, мадиамлянка — серп. Золото первым просит себе тот, кто сидит на холме.

Когда сядет он на княжение своё, закончил Моисей, пусть напишет себе список этого закона в свиток, взяв его у священников-левитов, и пусть читает его во все дни жизни своей, чтобы не вознеслось сердце его над братьями и чтобы долго пробыл он на княжении — он и сыновья его.

Писать в стане умели немногие: писцы, многие левиты, ты с сыновьями. При слове «себе» князья колен покосились на писцов: князья привыкли, что за них пишут другие. Моисей сказал «себе» и повторять не стал. На столбе Шамаша в Сиппаре царь стоит перед моим внуком и принимает закон из его рук, а ниже, под письменами, закон назван царским. Закон, который царь пишет от себя, царь и перепишет. Закон, списанный им у левитов буква за буквой, стоит над ним.

Царя у Израиля нет и не будет ещё долго.

К вечеру, когда левиты донесли последние слова до станов Дана, к реке погнали на водопой ослов и волов, что возят повозки левитов. Сын сотника из Ефрема, родившийся в пустыне, смотрел на ослов у воды и спросил отца, какой он, конь. Отец помнил коней по Египту и по тому утру у моря. Он подумал и ответил: быстрый. И чужой.

Утром, пока народ сходился к воротам, у жертвенника резали тельца из стада Завулона. Хозяин привёл его затемно — жертва спасения за сына, вернувшегося с войны на Мадиам, — и сам держал верёвку, пока Ифамар принимал кровь в чашу. Когда тук ушёл в огонь, человек из Завулона поднял на ладонях грудь, а правое плечо отдал священнику из рук в руки, как отдавали их все годы после горы. Моисей уже стоял на камне и видел это. С тех, кто служит у жертвенника, он и начал.

У священников-левитов, у всего колена Левия, не будет ни части, ни удела с Израилем, сказал он: приношения — их удел, и сам Господь — удел их. Левиты по рядам передали это о самих себе, теми же словами, по всему стану, и ни один не понизил голоса. Аарону я сказал это в пустыне, ночью, наедине. Удел