Договор у Иордана - Клод Опусов Старший

Потом Моисей назвал долю, которой прежде не было. В земле скот станут резать и в сёлах, далеко от жертвенника, и с каждого тельца и с каждой овцы священнику отдадут плечо, челюсти и сычуг, а ещё начатки хлеба, вина и масла и первую стрижку овец. Жёны священников за спинами мужей переглянулись. Челюсти — это щёки и язык, мягкое мясо для стариков; сычуг в хозяйстве дороже иного куска: высушенный и размоченный, он заквашивает молоко, и к вечеру в горшке садится сыр. Ифамар в тот же вечер вписал начатки в свой счёт, рядом с десятиной от десятины, а для шерсти оставил пустую строку — до весенней стрижки.

Левит из любого города, пришедший к месту по желанию души, служит там наравне с братьями и ест равную долю, сверх того, что выручит за отцовское. В рядах Мерари молодой левит шёпотом спросил старшего: а если он будет жить в Рамофе и придёт сам, без зова? Приходи, ответил старший, не поворачивая головы, и ешь со всеми поровну; продашь в Рамофе отцовский дом — серебро твоё, из доли его не вычтут. Сорок лет шатры левитов стояли кольцом вокруг двора; в сорока восьми городах им предстоит жить порознь.

Голос Моисея стал суше. «Да не найдётся у тебя того, кто проводит сына своего или дочь свою через огонь», — сказал он. В Ханаане говорят, что огонь очищает. Кому он там горит, я тебе говорил: Правителю, царю крови Стражей. Этот огонь не очищает, а платит.

Дальше он называл по одному, и стан узнавал каждого по Моаву и Мадиаму: гадающего, ловца случайных слов на дороге, птицегадателя, чародея с зельями, обаятеля, шепчущего заговоры, чревовещателя, у которого голос идёт из чрева, наблюдающего знамения в небе и в двухголовом ягнёнке. Последним он сказал: «Ни вопрошающего мёртвых». Совершенным будь перед Господом, прибавил он тише. Народы, которых ты изгоняешь, слушают гадателей, а тебе Господь дал не так.

Старик из кенеев, ковавший медь у знамени Льва, на слове «обаятель» посмотрел на свои ладони. Над ожогами у горна он шептал всю жизнь, как шептал его отец, и не знал, что у этого шёпота есть имя. В рядах Гада молодой воин положил руку на пояс. В складке пояса он носил с войны медную змейку величиной с палец, с позолоченной головой: взял её в мадиамском шатре и не выложил у брода, когда считали добычу.

Гадателя стан видел над собой. Осенью на Тёсаной стоял Валаам из Пефора, с глиняными печенями в седельной сумке, — выученик школы моего внука Шамаша в Сиппаре. Ремесло это честное: печень читают там, где не с кем говорить. Только печень скажет то, что в неё положили. Трижды Валаам поднимался на вершины над вашими шатрами, и трижды из его рта вышли мои слова, потому что рядом с ним стоял мой посланник. Гадают те, кому не отвечают. У вас между херувимами звучит голос, и за каждое его слово отвечаю я. Голос из чрева тоже идёт не изо рта, только за него не отвечает никто.

Мёртвые не отвечают ни вам, ни мне. Внизу свои хозяева и свои Ануннаки, и мои посты туда не смотрят. Кто отвечает за мёртвого, говорит своим голосом или чужим.

Потом Моисей сказал то, что сорок лет держал при себе. Пророка из братьев твоих, как меня, воздвигнет тебе Господь, Бог твой, — не из чужих, из братьев: пророк, как я. Его слушайте. Этого вы сами просили у Хорива в день собрания, когда сказали: не станем больше слушать этот голос и не увидим этого великого огня, чтобы нам не умереть.

Голос был голосом колесницы, огонь — её огнём, и вблизи то и другое убивает. Народ попросил, чтобы между ним и колесницей стоял человек. Я ответил Моисею в тот же день, что они сказали верно, и обещал после него другого, такого же. Имени не назвал. На словах «как меня» головы в первых рядах повернулись к Иисусу. Иисус стоял рядом с Моисеем и не шевельнулся: он знал, что это сказано не о нём. Тот придёт не скоро.

Как узнать слово, которого Господь не говорил, спросил себя вслух Моисей и сам ответил: если пророк скажет от имени Господа, а слово не сбудется, значит, он говорил в дерзости, и бояться его нечего. Скажет кто-нибудь: завтра облако поднимется, сворачивайте шатры, — а облако наутро стоит, — вот вам и ответ. Когда поднимется облако, знает пост и тот, кому пост сказал.

Больше в тот день он закона не говорил и ушёл в Шатёр. У костров до ночи спорили, кем будет этот пророк, и каждый костёр называл своего. В сумерках к старому кенею прибежал подмастерье, обжёгший руку о щипцы. Старик смазал ожог маслом, перевязал чистой тряпицей и не сказал над ним ни слова.

Молодой воин из Гада пришёл к дверям Шатра, когда зажигали лампады, и, не поднимая глаз, отдал тебе змейку. Ты не спросил его имени. Он думал, что если большой медный змей спас укушенных в Салмоне, то маленький убережёт его одного. Лечил не медный змей. Змей на шесте был один — знание моего брата Энки, а не его печать, — и у шеста стояли мои люди в серых плащах, с тем, что лечит. Большого змея носят теперь завёрнутым в кожу за Шатром. Змейку положили в ларь у стены Шатра, к золотым полумесяцам Мадиама.

Ночью у Шатра сменялась стража облака. Левит, уходивший спать, сказал пришедшему то же слово, что говорили друг другу сорок лет: стоит.

Дровосеки вернулись из акаций, когда народ уже стоял у ворот, и встали в задних рядах, не заходя к шатрам: топоры за поясом, вязанки у ног, ладони в липкой смоле. За зиму стан так проредил акации на террасе Ситтима, что за дровами ходили теперь к самым склонам. Старший, человек из Иссахара, всю дорогу ворчал на младшего: утром у того дважды слетал топор, и во второй раз медное полотно ушло в кусты в двух шагах от чужой ноги.

Моисей начал с городов. Когда сядешь в городах тех народов, отдели себе три города посреди земли, рассчитай к ним дорогу и раздели пределы на три части, чтобы из любого села бегущий успел