Договор у Иордана - Клод Опусов Старший

добежать. Старейшины Рувима и Гада слушали спокойнее прочих: на их берегу три города уже отделены — Восор, Рамоф и Гавлон, — и дорогу к Восору от бродов любой пастух Рувима прошёл бы ночью, не спотыкаясь. Теперь речь шла о той стороне, где дорог ещё никто не мерил. В стане нечаянному убийце было куда бежать — к моему жертвеннику, недалеко от любого шатра. За рекой до жертвенника будет три дня пути, и бегущий не добежит. Потому городов три, а дорогу к ним меряют по ногам бегущего, а не по полёту птицы.

Убежище — тому, кто убил без умысла и не ненавидел убитого ни вчера, ни третьего дня. Вот идёт человек с ближним в лес рубить дрова, размахнётся топором, железо соскочит с топорища, попадёт в ближнего, и тот умрёт. Такой пусть бежит в один из этих городов и живёт, чтобы ближний по крови, пока горячо его сердце, не настиг его на длинной дороге и не убил невиновного в смерти.

В задних рядах старший дровосек медленно повернулся к младшему, и тот покраснел до ушей, будто Моисей подслушал их утром в роще. Как слетает топор, дровосеки знали лучше левитов. Полотно держится на топорище деревянным клином; за зиму клин рассыхается, и полотно срывается, когда рука уже разошлась и замах широкий. Кто стоит рядом, увернуться не успевает. Топоры в стане медные, а железа — несколько мадиамских ножей; Моисей сказал «железо», потому что за рекой топоры будут и железные. Кто-то в рядах Рувима спросил, как быть, если они поругались позавчера из-за вязанки. Тогда судьи спросят, из-за какой, ответили оттуда же, и на говоривших зашикали.

Ближний по крови — тот же, кто выкупает проданную землю брата: у вас родство и выкупает, и взыскивает. Без ворот убежища за одним слетевшим топором пошли бы трое похорон, а через год роды Гада и Рувима резали бы друг друга у водопоев. Город убежища даёт время остыть тому, кто гонится, а суду — время спросить. Сколько сидеть за воротами, здесь, у реки, уже сказано: до смерти помазанного. До твоей, Елеазар.

Если расширит Господь твои пределы, как клялся отцам, говорил Моисей, прибавь к этим трём ещё три города. Старейшина Гада загнул пальцы: три на этом берегу, три на той стороне, ещё три — девять. Последние три понадобятся, если пределы дойдут до великой реки, которую я назвал Аврааму. На плане поста этих городов нет: межи Иисуса до Евфрата не доходят.

Кто же ненавидел ближнего, подстерёг его и убил, а потом убежал в город, того пусть возьмут оттуда старейшины его города и отдадут ближнему по крови, и да не пощадит его твой глаз. Кто подстерегает, тот выбирает место: водопой в сумерках, тропу к роще, крайний шатёр. У кого слетел топор, тот места не выбирал. Ворота убежища откроются перед обоими; одного из них потом отдадут назад.

Потом Моисей сказал коротко: не передвигай межей ближнего, которые поставили отцы твои в твоём уделе. В рядах Гада двое старейшин посмотрели друг на друга и сразу отвели глаза. Этой зимой на пастбищах у Иазера межевой камень между их родами трижды оказывался утром на новом месте, всякий раз на два шага в чужую траву, и никто не видел, чья рука его двигала.

Отцы, о которых сказал Моисей, стояли перед ним. Межи, по которым землю разделят в первый раз, начерчены на плане Командования: Иисус вёл их тупым концом копья по мокрому песку, а камешки по ним клал ты. Так когда-то Шамаш разложил на плитах Места Приземления чертёж Ки, когда мы, Ануннаки, делили её после воды, и самые долгие наши споры с тех пор были о межах. Жребий о земле бросали Ану, я и мой брат Энки; этот край после воды лёг в удел Сима, под мою руку. Кто ночью сдвигает камень у соседа, спорит не с соседом, а с планом моего поста.

Один свидетель против человека не устоит ни в каком грехе, продолжал Моисей: при устах двух или трёх свидетелей состоится всякое слово. О крови так уже было сказано, теперь — обо всём: об украденной овце, о камне, сдвинутом ночью. Старейшины Гада снова друг на друга не посмотрели.

Встанет свидетель неправедный, говорил Моисей, — пусть оба, у кого спор, предстанут перед Господом, перед священниками и судьями, какие будут в те дни, и судьи расспросят хорошо; окажется, что свидетель лгал на брата, — сделайте ему то, что он умышлял сделать брату. Судьи тысяч в первом ряду слушали «расспросят хорошо» внимательнее прочих. После Фегора стан знал, чего стоят слова «он ходил на гору»: им тогда верили сразу. Расспрашивать судьи научились — порознь, сначала одного, потом другого, и каждого о мелочи, о которой нельзя сговориться заранее: с какой руки он стоял, что было у того в руках, горел ли огонь.

Душа за душу, закончил Моисей, глаз за глаз, зуб за зуб, рука за руку, нога за ногу. Эту меру стан слышал у горы — за удар и за увечье. Теперь Моисей приложил её к языку: кто лжёт на брата, чтобы тот лишился глаза, лишится глаза сам, а кто лгал на смерть, умрёт. Богатый не откупится и здесь. Свидетель, который рискует лишь тем, что ему не поверят, лжёт легко; свидетель, которого судят его же мерой, трижды подумает, с какой руки стоял сосед.

Моисей кончил за полдень. Дровосеки подняли вязанки на плечи и ушли от ворот последними. Вечером старший забрал у младшего топор, выбил из топорища рассохшийся клин и вытесал новый — из сырой акации, туже прежнего, — насадил полотно, загнал клин обухом и опустил топор в корыто с водой, чтобы дерево за ночь набухло. Утром покажешь, сказал он, и так каждое утро.

Топор пролежал в воде до рассвета.

В то утро Иисус привёл к воротам своих писцов, по двое от колена, и у каждого под мышкой была связка дощечек второго счёта: имена мужчин от двадцати лет и выше, род за родом, тысяча за тысячей. В стане их звали надзирателями. Все они были сыновья счётчиков кирпича из Пифома и Рамессе. Отцы их считали для надсмотрщиков кирпич с клеймом Ра и за недостачу отвечали спиной. Сыновья считали войско. Они встали позади Иисуса, и в тот день Моисей говорил о войне.

Увидишь коня и всадника и народ больше тебя, начал он, —