Договор у Иордана - Клод Опусов Старший

сквозь дождь до дальних рядов, и сказал: ос пошлёт на них Господь, пока не погибнут оставшиеся и укрывшиеся от тебя. В рядах Гада кто-то хмыкнул; сосед покосился на него, но и сам улыбнулся в мокрую бороду. Ос эти пастухи знали по ущельям Арнона: там осы лепят гнёзда в пещерах, и козопас, полезший в такую пещеру за козлёнком, выскакивает из неё раньше козлёнка.

Осами Моисей назвал жалящие рои, которые я пошлю впереди стана; у горы я назвал их ему шершнями. Что это за рои, я не объяснял ему и тогда: узнаете, когда услышите их над Ханааном. От них не спасают ни стены, ни щели в скалах, и жалят они только тех, на кого укажет Командование. Так в Рафидиме била колесница, пока был поднят жезл: удара не видел никто, а падали только люди Амалика. Кто укроется от вас в пещерах за рекой, выйдет оттуда, как тот козопас, — сам и не оглядываясь.

Понемногу, понемногу, говорил Моисей, истребит их Господь: не сможешь ты истребить их скоро, чтобы не опустела земля и не умножились против тебя звери полевые. На «понемногу» молодые воины в первых рядах недовольно загудели: после Едрея многие из них готовы были перейти реку хоть завтра и взять всё за одно лето. Иисус обернулся к ним, и гул затих. Про зверей пастухам Гада объяснять было не нужно: в брошенных виноградниках под Иазером этой зимой хозяйничали кабаны, а у новых загонов мальчишки ночами жгли костры от волков.

Под конец Моисей вернулся к изваяниям: изваяния богов их сожгите огнём; не пожелай серебра и золота с них и не бери себе, чтобы не споткнуться, и не вноси мерзости в дом свой, чтобы не стать заклятым, как она. Серебро с чужих богов в шатры не берут. Золото Мадиама с полумесяцами Нанны, сына моего, лежит в ларях у стены Шатра под глиняными печатями, и Финеес каждое утро обходит эти лари.

К вечеру дождь перестал. На закате из стана Гада вышел за шатры человек с мешком на плече, и за ним увязался сын, пришедший к отцу из города погостить. Этот человек клал стену Дивона и, разбирая развалины у старых ворот, нашёл там деревянного божка величиной с ладонь, в серебряной рубашке, — хозяина Моава, каких ставят в нишах у городских ворот. Серебро он думал снять и отдать жене на серьги, а дерево бросить в огонь, да всё было недосуг, и божок лежал у него на дне мешка, завёрнутый в тряпку.

За крайними шатрами он сложил костёр из сухой колючки, положил божка в огонь и присел рядом на корточки. Кто это, спросил мальчик. Хамос, сказал отец. Был. «Был» говорят о дереве. Сам Хамос сидит на своих горах, и от этого костра ему не убыло. Жёг отец не его.

Отсыревшее дерево долго дымило, потом занялось. Серебро потемнело, сморщилось и стекло в золу светлыми каплями. Когда огонь прогорел, мальчик потянулся к самой крупной капле, и отец ударил его по руке — не больно, но так, чтобы запомнил. Потом сгрёб ногой золу вместе с серебром в яму, засыпал землёй и притоптал. Серебра в той золе хватило бы жене на серьги и ещё на козлёнка. Обратно к шатрам он шёл не оглядываясь.

На другой день небо было чистым, и ман собирали затемно, пока роса не поднялась. С акаций после вчерашнего дождя ещё капало, и женщины, ходившие с мерами под деревьями, ругались на холодные капли за воротом. Дети ели ман прямо с ладоней, не дожидаясь, пока его смелют и испекут. В шатрах Манассии этой зимой пекли и хлеб — из есевонской муки, на свадьбы, — и малыши спорили, что слаще. Моисей пришёл к воротам двора, доедая свою горсть мана, отряхнул ладони о плащ и поднялся на камень.

Вспомни весь путь, начал он, которым вёл тебя Господь по пустыне сорок лет, чтобы смирить тебя и испытать и узнать, что у тебя в сердце. Он томил тебя голодом и кормил тебя маном, которого не знали отцы твои, чтобы показать тебе, что не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих. У многих, кто это слышал, на губах ещё не высохла сладость утреннего мана. Мальчик в рядах Вениамина облизал пальцы и спросил мать, какой хлеб ели отцы. Мать пожала плечами: хлеб она и сама ела реже, чем бывают праздники. Лепёшки из пшеничной муки стан попробовал этой осенью — из корзин дочерей Моава у подножия Фегора — и помнил, чем за них заплатил.

Ман — не хлеб неба, а паёк Командования. Такую пищу мы готовим для долгих перелётов и для тех, кто несёт службу на Небесной станции Игигов. Сорок лет мои корабли по ночам сыпали её из своих кладовых вокруг стана, по счёту ртов, и Совет спрашивал с меня за каждую меру. Хлеб этот давал я, и слово давал я. Что из двух важнее, Моисей сказал сам. Когда вы поедите хлеба той земли, мои корабли перестанут выходить по ночам. Слово останется.

Одежды твои не обветшали на тебе, говорил Моисей, и ноги твои не покрылись мозолями — вот уже сорок лет. В первых рядах многие посмотрели себе под ноги. Сандалии в стане чинили каждый вечер, прошивая жилами, и у иных от первой подошвы давно не осталось ни клочка; плащи перешивали со старших на младших, пока шерсть не начинала светиться насквозь. Молодой пастух из Дана молча показал соседу пятку, торчащую из сандалии. Сосед шёпотом спросил, ходил ли он хоть день босым. Ни дня, ответил пастух. Вот и молчи, сказал сосед. Колесница вела этот народ низко, и сорок лет я его шага не торопил.

Как наказывает человек сына своего, говорил Моисей, так наказывает тебя Господь. В рядах Неффалима отец держал за плечо мальчишку лет десяти, у которого с утра горело ухо: накануне, едва кончился дождь, тот ушёл один в заросли у реки, где по ночам кричит всякое зверьё, и вернулся затемно. На этих словах отец отпустил его плечо. Мальчик никуда не ушёл.

Потом Моисей повернулся и показал посохом за реку: Господь вводит тебя в землю добрую, где потоки вод и источники бездн выходят на равнинах и в горах; в землю пшеницы и ячменя, лозы, смоковницы и граната, маслины и мёда; в землю, камни которой — железо, и из гор