Договор у Иордана - Клод Опусов Старший

Всю ночь дождь бил по шатрам, и в темноте, от станов Иуды до станов Дана, повторяли десять слов. Матери считали по пальцам детям, дети — друг другу. Сбивались старики, те, кто слышал гору: на «не убивай» они запинались, потому что у горы это слово шло после «не кради». Молодые не сбивались, они учили слова с голоса Моисея. Мои люди, обходя ночью стан, слышали десять слов из-за каждого полога, на все голоса и в двух порядках. Ты записывал их при светильнике, и кожа шатра гудела над тобой под дождём.

Так и запиши, Елеазар: как сказал Моисей. Как сказала гора, записано на камне.

Наутро левиты засыпали песком лужи перед воротами двора, чтобы передним рядам было где встать: ливень, под который стан всю ночь твердил десять слов, к рассвету ушёл за горы Моава. Народ сходился по мокрой земле, и над площадью поднимался пар. Моисей ждал на камне, пока встанут последние ряды, и только тогда поднял посох.

Вот заповеди, начал он, которые Господь велел мне научить вас, чтобы вы исполняли их в земле, куда входите, — вы, и сыновья ваши, и сыновья сыновей ваших, во все дни жизни. Прямо против камня, в рядах Иссахара, стояли трое: старый пастух, вышедший из Египта мальчиком, его сын с первой сединой в бороде и внук на плечах у сына. Внуку надоело стоять. Он потянулся с отцовских плеч к дедовой бороде, и дед, не оборачиваясь, поймал его руку и так и держал.

Слушай, Израиль, сказал Моисей: Господь, Бог наш, — Господь един. Сказал он это не громче, чем всё остальное. Левиты повторили в ближних рядах, дальние — за ближними, и слова пошли по стану от знамени Льва к знамени Орла, а в каждом ряду кто-нибудь повторял их ещё раз, шёпотом, для себя. Молодая женщина из Завулона наклонилась к дочери и сказала их ей в самое ухо — так говорят то, что нельзя потерять.

У народов хозяев много: у Моава — Хамос, у горы над этим станом — свой хозяин, у каждого города и у каждого источника — свой, и каждому несут его долю. Хамос — из младших нашего рода, из Ануннаков; удел ему достался за Солёным морем, и постов моих над ним нет. У этого народа — одно Командование и один голос: из облака над Шатром, из пустоты между херувимами. «Един» не значит, что других нет на небе. Значит, что у вас их не будет.

Люби Господа, говорил Моисей, всем сердцем, всей душой и всей силой; растолкуй эти слова сыновьям и говори о них, сидя в доме и идя дорогой, ложась и вставая. Женщины в задних рядах переглянулись. Так они и учили детей всю жизнь — у ручных жерновов, на которых мололи ман, на ходу за вьючными ослами, в темноте шатра, пока ребёнок не уснёт. Только слова у них до сих пор были свои: про Египет, про море, про то, как у Кадеса отцы проплакали всю ночь.

Навяжи их знаком на руку, говорил Моисей, пусть будут неподвижны перед глазами твоими, и напиши их на косяках домов и на воротах. Мужчины посмотрели на свои руки, дети — на шатры. Косяк этот народ знает по одной ночи. В Египте кровью ягнёнка мазали косяки, и в полночь, когда моя колесница стояла над Мен-нефером, Губитель проходил мимо дверей, помеченных кровью. Теперь на косяках будут слова. Кровь на косяке видел Губитель; слова увидит сын.

Когда введёт тебя Господь в землю, продолжал Моисей, в города большие и хорошие, которых ты не строил, в дома, полные добра, которых ты не наполнял, к водоёмам, высеченным в камне, которых ты не высекал, к виноградникам и маслинам, которых ты не сажал, — поешь и насытишься, и тогда берегись, чтобы не забыть того, кто вывел тебя из дома рабства. В первом ряду, где с оружием стояли мужчины Рувима и Гада, один усмехнулся, другой опустил глаза. Этой зимой их жёны развязали узлы в домах Есевона, где в кладовых ещё стояли аморрейские кувшины с маслом; их дети черпали воду из водоёмов, высеченных в скале задолго до Сигона, а лозу на склонах Севамы пастухи Рувима подвязывали впервые в жизни, как умели. Поешь и насытишься, повторил Моисей, глядя прямо на них, — и берегись.

К нему прилепись, говорил он, и его именем клянись, и не ходи за богами народов вокруг: ревнитель среди тебя, как бы не истребил он тебя с лица земли. Клянутся у вас не Именем, а званием — «Жив Господь», то есть Господин Командования; Имя, сказанное Моисею у куста, не произносят ни в клятве, ни в проклятии. «Прилепись» Моисей сказал не случайно. Этой осенью у подножия Фегора стан прилепился к хозяину горы, и Губитель ходил тогда от шатра к шатру. На словах «не истребил тебя» в южном стане, где стоит Симеон, многие оглянулись на Ситтим: там за зиму осели могилы умерших от мора.

Не искушай Господа, сказал Моисей, как вы искушали его при Искушении. Искушением он сам назвал когда-то долину Рафидим у Хорива, где отцы стояли с камнями у его шатра и спрашивали, есть ли Господь среди нас или нет. Молодые знали это имя, как знают имя колодца. Старики знали, откуда оно взялось.

Воды я тогда не творил. У всякого поста в пустыне вода стоит в скале: снег и дожди уходят по трещинам в недра горы и держатся там, как в запертой цистерне. Со стороны долины цистерну моего поста закрывала тонкая каменная корка, и мои люди внутри открыли ход, когда жезл Моисея ударил в камень. Над шатрами отцов стояла колесница, вокруг стана каждое утро лежал ман, а они спрашивали, здесь ли я. Искушением место зовут не за воду, а за вопрос.

Потом Моисей опёрся на посох и заговорил медленнее — так говорят с ребёнком, когда хотят, чтобы он запомнил. Когда завтра спросит тебя сын: что это за свидетельства и постановления? — скажи ему: рабами были мы у фараона в Египте, и вывел нас Господь оттуда рукою крепкою, и явил знамения над фараоном и над всем домом его у нас на глазах, а нас вывел, чтобы привести сюда. Это он сказал