Договор у Иордана - Клод Опусов Старший

Но и там, сказал Моисей тише, будете искать Господа и найдёте, если будете искать всем сердцем; в последние дни найдут вас эти слова, и вы обратитесь, потому что Бог ваш милосерд и не забудет договора с отцами. Левиты в рядах заговорили тише вслед за ним. Срока последних дней я ему не называл. Он говорил о народе, который знал сорок лет, и этого знания ему хватало.

Спросите о днях прежних, говорил Моисей, от того дня, когда Бог сотворил человека на земле, от края неба до края неба: слышал ли какой народ голос бога из огня и остался жив? Взял ли бог себе народ из среды другого народа испытаниями, знамениями, чудесами, войной, рукою крепкою и мышцею высокою, как сделано было для вас в Египте на ваших глазах? У тех, кто постарше, за каждым словом вставало своё: ночи в Гесеме, когда гадали, чей дом тронет язва; жезл, упавший змеем на плиты дворца; Нил, покрасневший у берегов; колесницы фараона у песчаной гряды в море; восточный ветер, всю ночь державший воду; огненный столп между двумя станами.

«От того дня, когда Бог сотворил человека», — Моисей сказал не наугад. В Иуну, в Доме Жизни, он читал таблички моего брата и знал, в каком доме и чьими руками это было сделано. Народу он сказал так, как народ может унести.

Познай же сегодня, закончил Моисей, что Господь — Бог на небе вверху и на земле внизу, и нет иного, кроме него; храни его уставы, чтобы хорошо было тебе и сыновьям твоим и чтобы долго жили вы на земле. На горе я сказал «да не будет у тебя других», а не «нет иного». Другие есть: мой брат, мои сыновья и внуки, хозяева гор. Моисей сорок лет прожил у моего поста и других близко не видел. Я его не поправил: пусть для этого народа это будет одно и то же.

Солнце перешло за полдень, когда он кончил. В Шатёр Моисей не ушёл: сел на свой камень и велел позвать князя Рувима, старейшин Гада, Иаира из Манассии и Ифамара с его списками. Тогда отделил он три города за Иорданом, на восходе солнца, — на той стороне, откуда утром солнце било ему в глаза. Кто убьёт ближнего нечаянно, не зная, и не был ему врагом ни вчера, ни третьего дня, пусть бежит в один из них и живёт. Назвал он их так. Для Рувима — Восор в пустыне, на равнине. Для Гада — Рамоф в Галааде. Для Манассии — Гавлон в Васане.

Устав об убежищах начальники тысяч слышали этой зимой, и тогда весь стан целый день спорил о камне, сорвавшемся с ограды. Теперь у устава появились имена.

Князь Рувима повторил: «Восор». Город стоит на краю плоскогорья, где кончаются пашни Сигона и начинается пустыня, — серые стены, колодец в скале, загоны на склоне; кто побежит туда от реки, увидит его издали, потому что дальше на восход нет ничего. Старейшины Гада повторили: «Рамоф» — самый северный из их городов, на высоком холме в Галааде, над дорогой на север. Иаир сказал «Гавлон» и кивнул: этот город он знал лучше Моисея. Гавлон сложен из чёрного камня Васана, за его стенами — дубы и трава по колено, а на гребне над ним по ночам горит огонь моего поста; пастухи Иаира пасут стада под этим огнём и наверх не поднимаются.

Не подождать ли, спросил один из старейшин Гада, пока возьмём землю за рекой, — назвали бы все шесть разом. За реку я не пойду, ответил Моисей. Этот берег я прошёл своими ногами; что можно сделать на нём, сделаю сам. Три города за рекой назовут без меня.

Иисус, стоявший рядом, ничего не сказал. Ифамар записал три имени в список городов для левитов: из сорока восьми эти стали первыми. Срок тем, кто в них укроется, — жизнь великого священника. Тебе, Елеазар, я сказал это у дверей Шатра, и ты записал за мной.

К закату три города знали даже дети. Вечером над горами за рекой снова показался месяц, на день полнее вчерашнего. Девочка из Мадиама за шатёр не вышла.

В тот вечер ты начал новую табличку и над днями закона написал так: вот закон, который Моисей предложил сынам Израиля, — свидетельства, постановления и решения, которые он говорил им по выходе из Египта, за Иорданом, в долине против Дома Фегора, в земле Сигона, царя аморреев, жившего в Есевоне. Землю его и землю Ога, царя Васана, — двух царей аморрейских за Иорданом, на восходе солнца, — наследовали сыны Израиля: от Ароера на краю потока Арнона до горы Сеон, она же Ермон, и всю Араву за Иорданом под Асидофом Тёсаной.

На пятый день речей небо с утра затянуло серым, и с заката, из-за реки, потянул холодный ветер. Над горами за Иорданом собиралась гроза: тучи легли на гребни, тёмные и тяжёлые, и Иерихона не было видно. На рассвете вы с Ифамаром встали у ворот двора и затрубили в обе серебряные трубы — долгим ровным голосом, каким созывают всё собрание. Одной трубой зовут князей, двумя — всех, до последнего пастуха. Труба в стане слышна на посту, и стоящий на смене записал в то утро в журнал: две трубы.

На голос двух труб сошлись всем станом; пришли даже пастухи, которые в прежние дни оставались при стадах на склонах. Люди шли, придерживая плащи, ветер срывал с голов покрывала и гнал по площади перед воротами сухую солому. Тучи над рекой несло к Моаву, а облако над Шатром стояло на месте, как привязанное, и ветер его не трогал; на это в стане давно никто не смотрел. Моисей вышел из Шатра, когда ряды уже стояли. Ветер трепал его плащ и седые волосы, и Финеес встал у камня с наветренной стороны, будто мог заслонить его собой.

Слушай, Израиль, начал Моисей, постановления и решения, которые я говорю сегодня в уши ваши. Договор у Хорива Господь заключил не с отцами вашими, а с вами — со всеми, кто здесь, кто жив сегодня. Отцы тех, кто стоял у ворот, лежат в пустыне, стоянка за