Договор у Иордана - Клод Опусов Старший
Близость эту запиши такой, какая она есть. Хозяин горы сидит на своей вершине, народ носит ему масло снизу, и кто его видел, не скажет никто. Над вашим Шатром стоит колесница поста, и между херувимами на Ковчеге, в броске камня от ворот, звучит мой голос — где бы ни был я сам. Ближе к народу из нас не стоит никто.
Праведные уставы есть и у других. Судебник, который я положил перед Моисеем у горы, списан со столба Шамаша в Сиппаре, и я правил его под стан, строку за строкой. Разница не в словах. Столб в Сиппаре стоит на площади, а тот, кто его поставил, далеко; у вас тот, кто дал закон, стоит над станом и слышит, исполняют ли его.
Потом Моисей напомнил о Хориве, о дне собрания, когда народ стоял под горой, а гора горела огнём до неба: тьма, мрак, буря и голос великий. Голос слов вы слышали, сказал он, а образа не видели — только голос; так возвещён был договор, десять слов, и написан на двух скрижалях каменных. Дедами у ворот в то утро стояли те, кто у горы бегал матерям за водой к ручью и смотрел на вал, и не один из них привёл сейчас к воротам внуков. Деды того дня лежат в пустыне.
Что горело на вершине, запиши коротко: моя колесница. Огонь до неба — её огонь, гром — её голос, рёв, который вы звали трубой, — её рёв. Образа вы не видели, потому что из колесницы я не выходил: вне её мой свет губит не хуже огня. Моисей видел меня однажды, со спины, из расселины ниже площадки, и лицо его потом светилось, пока не сошло, как сходит загар.
Потому, говорил Моисей, берегите души ваши и не делайте себе изваяний — ни мужчины, ни женщины, ни скота на земле, ни птицы под небом, ни гада, ни рыбы в водах под землёй.
Рувиму и Гаду было что вспомнить. Этой зимой, заселяя дома Есевона и разбирая развалины вокруг Иазера, они находили в стенных нишах аморрейских домов глиняные фигурки, какие ставят у очага: женщину, держащую ладонями грудь, мужчину в высокой шапке с поднятой рукой, медного бычка величиной с ладонь, голубку на подставке, рыбу, вырезанную на печати. Одни разбили найденное о порог в тот же день, другие отдали детям играть. Теперь матери слушали Моисея и считали про себя, что из этого до сих пор лежит у их детей.
Образ, который запрещён, — не чужой. Мужчина в высокой шапке — кто-то из нас, как нас видят снизу; бычок — мой знак, который лепят без меня. Наш образ вы носите сами: брат мой Энки и Нинхурсаг, Госпожа Жизни, наложили его на вас в Доме Жизни. Лепить его второй раз из глины незачем, а кланяться глине — тем более. Вы — не мы.
Подняв глаза к небу, говорил Моисей, и увидев солнце, и луну, и звёзды, весь небесный строй, не прельстись и не кланяйся им: их Господь уделил всем народам под небом. Вас же он взял и вывел из печи железной, из Египта, чтобы вы были ему народом удела. При слове «солнце» Моисей показал рукой на Фегор, над которым оно теперь стояло, и сразу опустил руку: смотреть туда было больно.
При слове «луна» в рядах Вениамина одна женщина посмотрела на девочку, стоявшую рядом. Девочке было лет двенадцать; её привели этой зимой с мадиамским полоном, и она ещё плохо понимала, что говорят вокруг. Вчера вечером, когда тучи разошлись и над горами за рекой показался молодой месяц, тонкий, как обрезок ногтя, девочка вышла за шатёр, подняла к нему ладони и запела на своём языке: так в Мадиаме встречают серп в первые вечера месяца. Такие же серпы, золотые, висели на шеях верблюдов Мадиама. Хозяйка вышла следом и молча опустила девочке руки. Теперь она смотрела на девочку, а девочка — на Моисея и не понимала, почему на неё смотрят.
Серп, которому она пела, — Нанна-Син, мой сын. Солнце, которому кланяются в Шинаре, — Шамаш, мой внук. Утренняя звезда, горевшая в то утро над Фегором, — Инанна. Землю Ки мы поделили между собой ещё после воды, народы — потом, и каждый народ до сих пор служит тому, кому достался: Ур и Харран — Нанна-Сину, Сиппар — Шамашу. Этот народ я не отдал никому — ни сыну, ни внуку. Уделом он остался у меня.
О себе Моисей сказал, как говорят о деле решённом: из-за ваших слов Господь поклялся, что я не перейду Иордан; я умираю в этой земле, а вы перейдёте и наследуете добрую землю. Левиты повторили — и тут им впервые стало трудно говорить за Моисея. Кто передаёт дальше его слово, говорит его голосом: «я заповедую», «я учу». Теперь каждому пришлось сказать: «я умираю в этой земле». Ближние к воротам сказали это так, как было сказано. Чем дальше от камня, тем тише звучали эти слова, а молодой левит из дома Мерари у самых дальних шатров Дана сказал «он умирает» — и никто его не поправил. Иисус, стоявший рядом, слушал, как эти слова уходят по рядам, и смотрел в землю.
Берегитесь, говорил Моисей, не забывайте договора и не делайте подобий: Господь, Бог твой, — огонь поедающий, Бог-ревнитель. При этих словах ты опустил глаза, Елеазар. Ты помнишь, как на миг побелела завеса входа и как потом звякнула о плиты упавшая кадильница. Огонь поедающий — не образ речи. Это свет колесницы, тот, что губит вне её; твои братья подошли к нему с чужим огнём.
Когда родятся у вас сыновья и внуки, говорил Моисей, и вы состаритесь на той земле и сделаете изваяние, — тут он поднял посох к небу и ударил им о камень под ногами, — призываю в свидетели небо и землю: погибнете с той земли, рассеет вас Господь по народам, и останется вас немного, и будете служить там богам — дереву и камню, делу рук человеческих, которые не видят, не слышат, не едят и не обоняют. Звук от посоха вышел сухой и короткий. Женщина из