Договор у Иордана - Клод Опусов Старший
Моисей знал, что делает. Сторона, которая слышала гору, легла в пустыне. Её сыновьям Моисей читал договор заново, от первого слова до последнего, чтобы никто из них потом не сказал, что его там не было.
Лицом к лицу, продолжал Моисей, говорил с вами Господь на горе из среды огня, а я стоял между ним и вами, потому что вы убоялись огня и не взошли на гору. Стоял он и теперь так же — между воротами двора и народом. Старик из Завулона в передних рядах буркнул соседу: взошли бы — за валом стояли пращники. Сосед наступил ему на ногу. Мальчишкой старик боялся пращников меньше, чем гула.
Лицом к лицу — значит, без посредника. Десять слов народ услышал от меня сам, голосом колесницы: такой голос доходит до последнего шатра и ушей не бережёт. Взойти на гору им не дала бы и без страха сама гора: за валом начиналось поле поста, и пращники стояли у вала не против народа, а за него.
Потом Моисей сказал десять слов. Он говорил их по памяти — не так медленно, как они падали с горы, но и не торопясь, — и ветер нёс его голос над рядами, так что левиты подхватывали каждое слово, едва оно было сказано. Первое он повторил так, как оно прозвучало на горе: «Я — Господь, твой Бог, который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства». Женщины, которые у Хорива были девочками, загибали теперь пальцы детям и внукам — одно слово, один палец, — как загибали когда-то им самим их матери. По всей площади поднялись маленькие кулаки, и пальцы в них загибались один за другим, пока Моисей говорил о других богах и об образах, об имени, которое не берут напрасно, о седьмом дне, об отце и матери. О ревнителе Моисей сказал моими словами с горы: за вину отцов взыщу с детей до третьего и четвёртого рода, а милость храню до тысяч родов.
На седьмом дне Моисей сказал не то слово, что гора. На горе я сказал «помни» и назвал свою причину: шесть дней работы, седьмой — покой. Этот счёт наш. Седьмой день у Ануннаков — день покоя с тех пор, как мы кончили первые работы на Ки; в седьмую ночь мои корабли не выходят, оттого на седьмое утро вы не находите мана. Моисей сказал «храни», как говорят о том, что уже дано, и назвал свою причину — Египет: пусть отдохнут раб твой и рабыня твоя, как и ты, потому что ты сам был рабом. Обе причины верны. Моя — для неба, его — для рабыни у жернова. Молодой пастух из Гада шепнул соседу: и быкам Ога? Им тоже, ответил сосед, не поворачивая головы.
На слове об отце и матери рувимит, стоявший за спиной своей старой матери, снял плащ и накрыл её с головой: она мёрзла на ветру. Сам он остался в одном хитоне и так простоял до конца. Потом Моисей сказал три коротких слова подряд: не прелюбодействуй, не убивай, не кради. У горы нож стоял после овцы. Я ставил эти слова так, как в шатре начинается кровь: сначала чужая жена, потом чужая овца, потом камень у колодца. Моисей сорок лет судил стан и поставил их так, как ставит судья, — по тяжести.
Последнее слово было о желании: не пожелай ни жены ближнего, ни дома его, ни поля его, ни раба, ни вола — ничего, что есть у него. У горы домов и полей у народа не было. Теперь они появились. Гадит, чья семья зимовала в Вефаране под настоящей кровлей, стоял рядом с братом по колену, которому достались одни развалины над Арноном, и на слове «дом» оба смотрели прямо перед собой.
Эти слова, говорил Моисей, Господь произнёс перед всем собранием вашим на горе из среды огня — тьма, мрак, буря, голос великий, — и больше не прибавил; написал их на двух скрижалях каменных и дал мне. На словах «голос великий» за рекой ударил гром: гроза, стоявшая с утра над горами, подошла к долине. Гром был не колесницы. Грозу над горами вёл мой сын Адад, Господин Бурь, своей зимней дорогой. Но те, кто стоял у Хорива детьми, разом пригнули головы, как пригибаются под низкой веткой, и у многих дрогнули в руках посохи. Рёв колесницы они помнили сорок лет: от него дрожала под ногами земля, звенели котлы и ложился на землю скот. Этот гром был другой. Они выпрямились и старались не смотреть на своих детей.
Потом Моисей напомнил, как после голоса к нему подошли начальники колен и старейшины: мы видели сегодня, что Бог говорит с человеком — и человек остаётся жив; зачем же нам умирать? Пожрёт нас этот великий огонь. Подойди ты, слушай за нас, а нам перескажешь — мы будем слушать и исполнять. Слова старейшин Моисей произнёс быстрее своих — так, как их кричали ему тогда с середины пустого поля, за пятьсот шагов от вала. Из тех, кто кричал, в живых не осталось никого. На словах «человек остаётся жив» ряды смотрели уже не на тучи за рекой, а на Моисея: сорок лет с ним говорили из огня и облака, и он стоял перед ними — старый, на ветру, живой.
Просили они верно. Голос колесницы во второй раз стоил бы стану не звона в ушах, а мёртвых; голос человека не убивает никого. У вала я сказал Моисею: всё, что они сказали, сказано верно. О, если бы сердце их было таким всегда — чтобы бояться меня и хранить мои слова во все дни. Иди, скажи им: вернитесь в шатры. Ты же стань здесь со мною. Эти слова Моисей передал верно, а «стань со мною» повторил ещё раз, тише, будто для себя. Сорок лет спустя, у этой реки, о сердце этого народа я сказал бы то же самое и теми же словами.
Смотрите же, закончил Моисей, не уклоняйтесь ни направо, ни налево. Справа от камня стоял Иисус, слева — ты, Елеазар, в наперснике отца. Говоря это, Моисей не посмотрел ни на того, ни на другого.
Первые тяжёлые капли упали, когда он сходил с камня. Ряды не