Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

которую ротный выбрал для «штаба» и ночёвки, находилась в глубине деревни. Она оказалась небольшой — сени и одна комната, — но тёплой. Настолько тёплой, что даже невыносимо. Замёрзшее лицо тут же начало гореть, будто по нему прошлись наждачкой. Пальцы закололо так, что захотелось выйти на улицу и сунуть их обратно в сугроб.

— Вот сучьи дети, — хмыкнул Кузьмич. — Гляди, как натопили. Видать, собирались ночевать с комфортом.

— Ага, — тут же отозвался Лопата. Он вообще оказался крайне разговорчивым парнем. — Теперь их дровишками мы погреемся. Справедливость, она такая. Иногда всё-таки приходит. Пусть и с большим опозданием.

Я с удивлением покосился на рядового Иванченко. Ну надо же, да он у нас ещё и философ.

Ротный вошёл следом за нами, сразу промаршировал к столу. Ротного, кстати, как выяснилось, зовут Пётр Иванович Лихой. Имя я осторожно вызнал у сослуживцев.

Лихой… Подходящая фамилия. То-то он пёр на врага, как в последний раз.

Первым делом лейтенант раздал указания. Весьма разумные, кстати. Велел заняться окопами.

— Дык зачем, товарищ лейтенант? — попытался «образумить» ротного Бондаренко. — Фрицы и без нас постарались. Окоп есть, огневая точка есть, блиндажи тоже имеются.

— Имеются, — согласился лейтенант с абсолютно серьёзным видом. — Вот как хорошо, да, Бондаренко? А тебя не смущает, что и блиндажи, и окоп, и огневая точка смотрят не в ту сторону? На наших, если говорить точнее. Ты от кого собрался прятаться, скажи мне, сержант? И в кого стрелять? В своих? А фриц, значит, пусть сзади подходит, мы не против.

Бондаренко завис на пару секунд. Потом наконец сообразил, о чём идёт речь. Вздохнул.

— Дык, товарищ лейтенант, земля каменная. Промёрзла так, что сапёрная лопатка отскакивает от неё, как от брони. Как же мы окоп-то развернём?

— А мне плевать как, — отрезал Лихой. — Хоть зубами грызите. Чтоб к утру было где голову спрятать. Накидайте снега на тыльный край — выйдет бруствер. Потом полейте водой из колодца. Пару часов — и вот тебе ледяная стенка. Ты сам не соображаешь, что ли? С остальным решать будем утром. Чай не изверг, понимаю: у нас Марьи Искусницы точно нет, чтобы за ночь все укрепления перестроить в нужном направлении. Всё, выполняй.

Сержант вздохнул, нахлобучил ушанку и пошёл собирать людей.

Вторым указанием лейтенанта стало распределение постов. Лихой поделил нас на смены. Пока одни караулят и занимаются окопом, другие спят. Я напросился во вторую. С двух до четырёх. Самое поганое время, когда спать хочется так, что хоть вой.

— Ты чего, студент, сдурел? — удивился Кузьмич. — Это ж самая сонная пора.

— Всё равно не усну, — ответил я.

— Аааа… — Кузьмич со знанием дела покивал головой. — Первый настоящий бой — он такой, студент. Ничего, привыкнешь.

Я промолчал в ответ. Не потому, что сказать нечего, просто был занят. Наблюдал за ротным. Больно меня напрягали те внимательные взгляды, которые товарищ Лихой кидал в мою сторону уже дважды.

Лейтенант тем временем уселся за стол, подвинул к себе немецкую свечку в бумажной плошке, достал из планшета полевую книжку и огрызок химического карандаша. Послюнявил грифель, принялся писать. Губы у него тут же стали фиолетовыми.

— Савельев! — не поднимая головы, позвал ротный. — Сколько у тебя?

Из угла отозвались:

— Трое на ногах, товарищ лейтенант. Двое раненых.

— Левшин?

— Четверо. Сидоркина на соседней улице… — Голос у Левшина сел. — Наповал.

— Знаю, — буркнул Лихой и что-то черкнул в книжке. — Ефимов?

— Все целы, товарищ лейтенант. И миномёты целы. Два. И мин к ним…

— Погоди ты со своими минами, — отмахнулся ротный. — Дай с людьми разобраться. Так… Всего тридцать четыре… Штыков двадцать шесть, раненых восемь. Двое тяжёлые.

Я мысленно усмехнулся. Перед тем как мы взяли деревню, было двадцать девять штыков. Два дня назад, говорят, рота была за сотню. Вот она, цена Дубровы.

— А гаубиц три! — встрял Лопата. — И снаряды к ним. Корзин сорок, плетёных, как у бабки на базаре. Я считал!

— Иванченко, тебя не спрашивали, — отрезал ротный.

Но в книжку записал.

Потом принялся строчить донесение комбату.

Где стоим, сколько человек осталось, что взяли, куда делся противник. Кроки на полстраницы нафигачил: квадратики изб, крестики постов, стрелка, куда ушли фрицы. Ротный писал, шевелил губами, зачёркивал и начинал заново. Поднял голову, глянул в сторону окна, туда, где за избами стояли брошенные немецкие пушки, выругался вполголоса:

— Гаубицы, мать их… Три штуки… Почти батарея. Комбат не поверит. — Затем покачал головой и тихонько добавил: — Сам поверить не могу…

Закончил лейтенант через полчаса, тут же с донесением отправил посыльного.

Пока наш ротный выполнял «бумажную» работу, а первая смена караулила и копала, в избу набилось человек пятнадцать. Вместе с ранеными.

Раненых уложили на лавки и на пол, поближе к печке. Здоровые устроились кто где.

Лопата вырубился в одно мгновение, позавидуешь. Храпел он так, что подрагивала печная заслонка. Малой свернулся калачиком у самой печи, подтянул колени к животу и что-то тихонько бубнил во сне. То ли маму звал, то ли Машу, непонятно.

Даже ротный не выдержал. Как только посыльный отчалил, Лихой сложил руки на столе, уронил на них голову и вроде как заснул. Наган лежал рядом, под ладонью. Спал лейтенант на самом деле или только делал вид — не разберёшь.

Мне спать пока не хотелось.

Подошёл к печке, стянул валенки. Портянки — хоть выжимай. Пристроил всё это хозяйство сушиться, сам сел рядом, вытянул ноги к теплу.

Ступни сначала ничего не чувствовали. Будто чужие. Потом их начало ломить. Словно кто-то методично, со знанием дела тыкал в пятки раскалённой проволокой. Отходят. Хорошо. Значит, не отморозил.

Кузьмич подсел рядом, плеснул из котелка кипятка в кружку, сунул мне.

— На, студент. Погрейся изнутри. Сахару нет, извиняй. С заваркой тоже туго. Фрицы, жмоты, всё сожрали.

Кружка обожгла ладони. Обхватил её покрепче и даже глаза прикрыл от удовольствия. Простой кипяток. Без сахара, без заварки. А лучше любого коньяка.

Кузьмич тем временем покосился на мои портянки, неодобрительно цыкнул.

— Близко повесил. Сгорят — будешь с голыми пятками воевать. Портянка, студент, она как баба. Обхождения требует. Сушить её надо с умом, не у самого огня, а чуток в сторонке.

Он сам перевесил мои портянки подальше от заслонки, разгладил и удовлетворённо крякнул.

— Спасибо, Кузьмич, — поблагодарил я. — Без тебя не знаю, как было бы. Вся твоя наука пригодилась.

Повторял я одно и то же по кругу неспроста. Если человеку постоянно говорить, что он поросёнок, этот человек непременно в нужный момент захрюкает. Так утверждает старая поговорка. Мне от Кузьмича хрюканья не надо, мне надо, чтобы он сам поверил