Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

— Да ладно, — отмахнулся Кузьмич, но при этом довольно улыбнулся в усы. — Пей давай.

Он налил себе кипятку тоже, достал из-за голенища ложку, помешал в своей кружке, хотя мешать там было нечего. Постучал ложкой о край. Привычка, похоже.

Ложка звякнула.

Дзынь.

И вдруг произошло что-то странное. Меня будто отключило. Вернее, я будто провалился в какую-то другую реальность.

Перед глазами появилась картинка. Стакан в подстаканнике. Ложка звякает о стекло. Жёлтый круг лампы под зелёным абажуром. Стопка тетрадей на краю стола, красный карандаш поверх. Морозные узоры на окне, а за окном звенит трамвай. А потом женский голос. Усталый, родной:

— Лёшка, опять до ночи сидишь? Ложись уже, горе ты моё…

Я не успел охренеть от происходящего, как меня уже выдернуло обратно. Всё оборвалось. Так же внезапно, как началось.

Покрутил головой по сторонам. Та же самая изба. Печка. Рядом сидит Кузьмич, таращится на меня в оба глаза.

Я опустил взгляд, посмотрел на свои руки. Они дрожали. Как и кружка. Не от холода, а от нахлынувших волной эмоций. В горле встал ком. Глаза защипало.

Твою мать! Это ещё что за номера?

Эмоции не мои. Ком не мой. И воспоминания, естественно, тоже. У меня никогда не было лампы под зелёным абажуром, и никто не звал меня «горе ты моё».

Значит, Чайка ушёл не до конца? Что-то осталось?

— Ты чего, студент? — Кузьмич подался в мою сторону. — Обжёгся, что ли? Сидел-сидел и вдруг глаза остекленели. Ты как себя чувствуешь?

— Ага, — кивнул я. — Обжёгся. Всё нормально.

— Так дуй, — посоветовал Кузьмич. — Чай не маленький. Ты гляди, тебя так-то контузило. Если малость плоховато, лучше сразу говори.

Я машинально подул на кипяток, сделал глоток. Ком вместе с обжигающей влагой нехотя сполз вниз и затаился где-то под рёбрами.

Ладно. Разберёмся и с этим. В принципе, если Чайка будет чуть по чуть показывать мне своё прошлое, станет легче выстраивать наше совместное будущее. Главное, чтобы это не случалось в неподходящие моменты.

Допил кипяток, улёгся на полу, между Малым и чьими-то валенками. До смены оставалось около часа. Закрыл глаза. Минут десять лежал как дурак, считал овец. Не помогло. Овцы упорно превращались в мысли, сон не шёл.

Значит, самое время подумать. Обещал ведь себе: с деревней разберёмся — сяду и подумаю. А тут даже получилось не «сяду», а «лягу». Вообще хорошо.

Итак, что мы имеем. Место, время и носитель вообще ни разу не то, что надо. Но есть список. Фишка в том, что некоторые имена из списка уже не актуальны.

Тодт две недели как мёртв. Разбился на самолёте в начале февраля, без всякой моей помощи. На его место Гитлер поставил Шпеера. И этот, к слову, раскочегарит немецкие заводы так, что Тодту и не снилось.

Гудериана Гитлер сам снял ещё в декабре за то, что тот отступил от Москвы без спроса. Сидит теперь Гудериан, обиженный, дуется. Только списывать его рано. В сорок третьем фюрер передумает и вернёт этого мудака: сперва инспектором танковых войск, а потом и начальником Генштаба. Ладно, пока отодвинем его в сторону.

Гейдриха в конце мая подкараулят в Праге, и через неделю он помрёт. Чехи справятся сами. Но самое главное, за столь короткий срок мне до Гейдриха вообще никак не добраться. Вычёркиваем.

Гальдер. Этого фюрер выгонит в сентябре. А он благополучно переживёт войну, напишет мемуары и будет нормально себя чувствовать до самой старости. Даже медаль от американцев получит. Мудила… И союзнички наши тоже те ещё уроды. Здесь та же ситуация, что и с Гейдрихом. До сентября я тупо не успею оказаться где-то рядом.

Так… Следующий Паулюс. Он через год сам сдастся в плен под Сталинградом. Вместе со всей своей шестой армией. Пу-пу-пу… Получается, теперь его трогать как раз нельзя. Уберу Паулюса, могут поставить какого-то фрица поупоротее. А нам такое не надо.

Зашибись. Вот тебе и список. Половина рассосалась сама. Без моей помощи.

Лихой вдруг завозился, поднял голову. Посидел немного, пялясь в одну точку, затем потёр лицо ладонями, встал и, осторожно перешагивая через спящих, пошёл к раненым.

Присел возле крайнего, наклонился к самому лицу. Спросил тихонько:

— До утра дотянешь, браток?

— Дотяну, товарищ лейтенант… — так же шёпотом ответил раненый.

Ротный кивнул, тронул его за плечо — типа, я с тобой, парень. Перешёл к следующему. Потом к третьему. Возле каждого присаживался на корточки, что-то спрашивал, слушал.

А на обратном пути остановился возле меня.

Глаза я успел прикрыть. Не до конца, оставил крохотную щёлочку. Сквозь ресницы много не увидишь. По факту — только тёмный силуэт. Стоит, смотрит. Прямо на меня. Аж мураши побежали от его пристального взгляда. Точно что-то заподозрил.

Я расслабился. Дыхание стало ровное, медленное. Рот чуть приоткрылся. Веки тоже не дрожали. Веки — самое палевное, кстати. Со стороны глянешь — спит человек, никого не трогает, ни за кем не наблюдает.

Секунда. Вторая. Третья.

Ротный то ли вздохнул, то ли хмыкнул. Покачал головой. Затем вернулся к столу, забрал наган, сунул его в кобуру, нахлобучил ушанку и вышел. Пошёл проверять посты.

Вот и думай теперь, что это было.

Может, лейтенант просто моей спящей рожей любовался. Мало ли, у каждого свои причуды. А может, прикидывал, что делать с везучим студентом. Ротный молодой, но не дурак. Это я уже понял.

Ладно. Поглядим. Сейчас надо разобраться с дальнейшими действиями. Потому как тут тёмный лес.

Несколько фамилий из списка можно убирать спокойно. Остаётся только половина.

Вагнер, генерал-квартирмейстер. Человек, который кормит, одевает и снабжает патронами всю немецкую армию на Востоке. Это он прошлой осенью объяснял на совещании, что неработающие пленные в лагерях должны подыхать с голоду. Сам застрелится летом сорок четвёртого, когда провалится заговор против Гитлера. Только до этого ещё два с половиной года. Так что Вагнера считаем.

Бакке, статс-секретарь по продовольствию. Тихий кабинетный человек с самым страшным планом этой войны: выкачать хлеб с Украины в Германию, а наших пусть выкосит голод. Десятками миллионов. В сорок седьмом повесится в нюрнбергской камере. Его тоже рассматриваю как цель.

Гот. Командовал танковой группой, которая летом сорок первого замыкала котлы под Минском и Смоленском. Сейчас у него армия на юге. В декабре сорок второго попробует пробиться к окружённому Паулюсу, а на Курской дуге будет давить с юга.

Манштейн. Лучший оперативный ум вермахта, это даже наши потом признают. Сейчас находится в