Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

И Модель. Мастер обороны, «пожарный фюрера». Его отправляют туда, где горит. Сейчас горит подо Ржевом, и он там перемалывает наши дивизии. Будет перемалывать ещё год. Застрелится только в апреле сорок пятого.

Пятеро. Вот с ними и будем работать.

Только попытался выстроить конкретную схему действий, с кого начинать и как добраться, как меня снова отвлекли.

В углу застонал раненый. Затих. Потом опять застонал и забормотал что-то неразборчивое. А следом отчётливо, по слогам произнёс:

— Пи-ить…

Кузьмич, который лежал сразу за Малым, заворочался. Покряхтел, поднялся, плеснул из котелка в кружку. Перешагнул через Лопату и присел возле раненого.

— Потерпи, сынок. Ранило в ногу, а могло и в живот. Если бы в живот — шиш тебе, а не водицы попить.

Кузьмич приподнял бедолаге голову, поднёс кружку к губам.

— Тихонько, тихонько… Вот так. Глоточек. Хватит пока. Утром санитары придут, там уж напьёшься.

Раненый сделал пару глотков, затих. Кузьмич посидел возле него ещё немного, вернулся на своё место и через минуту уже сопел в обе ноздри.

Пока мой наставник совершал все эти манипуляции, я снова активно изображал спящего. Как только всё успокоилось, снова попытался вернуться к анализу ситуации. Хрен там.

— Студент… — шёпотом позвал меня Малой. — Не спишь ведь. Я вижу.

Да твою ж мать. Что вы все тут такие глазастые?

— С вами поспишь, как же, — буркнул я. — Ты сам только что дрых, между прочим. Вот и продолжай в том же духе.

— Да вроде сначала приснул, а потом… — Малой помолчал и вдруг зашептал быстро, сбивчиво, будто боялся, что не успеет высказаться: — А потом немец этот приснился. Лицо его. Ну, тот, которого я сегодня… штыком. В окопе. Он на меня смотрел, понимаешь? Прямо в глаза. А я дёргаю, дёргаю, а штык не вылезает…

Малой снова осёкся, сглотнул.

— А ты, студент? Тоже первый раз?

Эх, пацан… Первый раз у меня был очень давно, а потом этих разов перевалило за сотню. Какое, к чёртовой матери, лицо? Это в кино какой-нибудь суперкрутой киллер непременно помнит первую жертву. В жизни, на войне, все они со временем превращаются в размытые образы, которые потом забываются.

Естественно, ничего такого говорить Малому я не стал. Вместо этого коротко ответил:

— Тоже.

— И не страшно было? — продолжал заниматься рефлексией Малой. Главное, рефлексирует он, а покоя нет мне. — По тебе не видать. Спокойный ты.

— Страшно, — соврал я. — Это у меня от страха случилось одеревенение.

Малой тихонько хмыкнул. Кажется, даже улыбнулся. В избе горела только свечка, толком не видно ни черта.

— Мамка на вокзале ревела, — вдруг сказал он. — Всё твердила: «Костенька, ты там не геройствуй». А я и не геройствую. Я просто… чтоб не убили.

— Вот и не геройствуй, — буркнул я. — А ещё лучше — спи, Костя. Всё, не приснится больше фриц. Он в своём фрицевском аду жарится, ему не до тебя.

— Ага…

Через минуту Малой уже сопел. Странное дело, но наш короткий разговор сработал для него как снотворное.

Я выждал ещё немного. Убедился, что никто больше не хочет пить и не пялится на меня, что никому больше не требуется сеанс психоаналитики. Потом вернулся к своим мыслям.

Ракитин говорил: моя задача — ликвидировать тех, кто в списке. А вот Аристов упор делал на другое. Ботаник сказал: главная цель — убедиться, что проект работает. Вот тогда, мол, можно замышлять что-то масштабнее. В момент подготовки к запуску я скорее ориентировался на слова Ракитина. «Ликвидировать» звучало куда понятнее.

Теперь ситуация изменилась. Уже понятно — проект работает. Криво, но тем не менее. Единственное, в двадцать шестом году должны знать, что перенос пошёл не по плану. Возможно это только через отчёт, который я могу оставить в одном-единственном месте, под Берлином. И когда он там окажется — неважно, в будущем найдут на следующий день после пуска. Значит, нужно попасть в Берлин.

Ну а по дороге как раз займусь списком.

Дверь тихонько скрипнула, по полу потянуло холодом. Вернулся ротный.

Постоял у порога, стянул ушанку. Подошёл к печке, протянул к ней руки, растопырил пальцы. Потом сел за стол, положил наган рядом, под ладонь, и снова уронил голову на руки. Пару минут сидел не двигаясь, а потом вдруг резко выпрямился и повернулся ко мне:

— Не спится, Чайка?

Я мог бы, конечно, снова сделать вид, что дрыхну без задних ног. Но не стал.

— Не спится, товарищ лейтенант.

— Ты ж москвич?

Во как интересно. С хрена ли ротному стали так важны детали моей биографии?

— Москвич, — спокойно ответил вслух.

— С какой улицы?

Да твою мать!

Вопрос простой. Любой ответит не задумываясь, если не клинический идиот, конечно. А я не знаю. Память Чайки ведёт себя как подвыпившая женщина: то молчит, то разбрасывается непонятными картинками.

— С Пресни он… — буркнул Кузьмич. — Дайте поспать, черти. Что вам, покоя нет?

Мой наставник сквозь сон даже не понял, что записал в чертей ротного. Видимо, просто среагировал на голоса, которые не дают отдохнуть.

Лихой помолчал. Секунду, другую. Свечка потрескивала.

— Пресня, значит, — повторил он. — Ладно. Спи. Скоро на пост.

И снова уронил голову на руки.

Я тоже плюнул на попытки выстроить в голове адекватную стратегию, улёгся поудобнее, насколько это возможно, и вырубился.

Очнулся от того, что кто-то тряс меня за плечо.

— Чайка… Чайка, вставай. Твоя смена.

Открыл глаза. Надо мной склонился Гришин.

— Мороз — жуть, — шёпотом сообщил он. — Небо чистое-пречистое. Звёзды — во! С кулак.

Я вскочил на ноги, взял портянки. Они оказались сухие и тёплые, всё, как обещал Кузьмич.

Только начал их наматывать, дверь скрипнула, открылась. Вместе с морозным воздухом в избу ввалился человек. Им оказался тот самый посыльный, которого отправил Лихой.

Ротный моментально поднял голову и уставился на красноармейца совершенно ясным взглядом, будто не дремал вовсе.

— Товарищ лейтенант, комбат велел передать: Дуброву держать, — сообщил посыльный шёпотом, чтоб не разбудить остальных. — Закрепиться, никуда не соваться, ждать приказа. К рассвету подтянут батальон, связисты дадут провод. Раненых утром заберут, санитары придут с волокушами. И это… Кухню обещали.

— Кухню, — хмыкнул Лихой. — Ну-ну.

Снова Пётр Иванович впечатлил меня своей сообразительностью. Его это «ну-ну» было гораздо выразительнее, чем обычные слова.

На самом деле, подойдут ли основные части, неизвестно. Сказали, что к рассвету, но ой как не факт. Сначала наверху решат, какой расклад более выгоден. Однако роте, которая в двадцать девять рыл ухитрилась взять Дуброву, об этом знать не обязательно. Они должны верить, что наши