Договор у Иордана - Клод Опусов Старший

позволил. Землю я знал: мои посты видят её сверху, от мёртвой равнины до Кедровых гор. Брать её города предстояло не постам, а народу, и народ должен был сперва увидеть её своими глазами. Двенадцать мужей, по одному от колена, дошли до долины Кисти и принесли на шесте гроздь. При слове «Кисть» в рядах Иуды кто-то коротко засмеялся: все знали, чей шест несли тогда вниз к Кадесу. Халев, сын Иефонниин, стоял в первом ряду своего колена и не засмеялся. Он смотрел на Моисея так, как смотрят на человека, который рассказывает виденное тобой, и боятся, что он собьётся.

Отцы тогда не пошли. В шатрах говорили, что Господь вывел их из Египта по ненависти, чтобы отдать аморреям; что города там большие, стены до неба и что видели там сыновей исполинов. Эти слова молодые в рядах слышали с детства, у костров, как оправдание отцов. Теперь их повторил Моисей, и прозвучали они иначе. Исполины там были — сыны Енака, кровь Стражей. Стен до неба не было нигде.

Господь шёл впереди вас, говорил Моисей, чтобы выбрать вам место для стана, — ночью в огне, днём в облаке, — и носил вас, как человек носит сына. Облако стояло у него за спиной, над Шатром. Моисей не обернулся, и никто в рядах не обернулся: сорок лет его видели каждое утро. Запиши ещё раз для тех, кто придёт после: это колесница. Она шла низко, шагом человека, и перед ней по земле шёл мой посланник. Место для стана она выбирала по плану поста — где под камнем вода, где земля держит тысячи шатров, куда не падает ночью ветер с гор. Слово «носил» Моисей нашёл верное.

Про приговор он говорил тише. Господь услышал ропот, говорил Моисей, и поклялся, что никто из того поколения не увидит доброй земли, кроме Халева, сына Иефонниина: ему дам я землю, по которой он ходил, и сыновьям его, за то что он до конца держался Господа. Халев опустил голову. У Кадеса ему было сорок лет, и у Хеврона, возле Двойной пещеры, где лежит Авраам, он стоял тогда сам.

Про себя Моисей сказал так же ровно: из-за вас разгневался Господь и на меня, и я туда не войду. Войдёт Иисус, сын Навина, который стоит перед тобой; его укрепи, он разделит землю в наследие. Войдут дети, о которых вы говорили, что их возьмут в добычу, — те, кто сегодня не знает ни доброго, ни злого.

Моисей сказал «из-за вас». В журнале поста записано другое: за воду Препирательства, за удар по скале у второго Кадеса, в последний год пути. Моисей стоял перед сыновьями тех, из-за чьего крика он тогда ударил, и два Кадеса легли у него в одну память. Спорить с ним я не стал: оба слова верны. Иисус при своём имени не шевельнулся, только выпрямился. Дети в передних рядах смотрели на него снизу вверх.

Последним Моисей вспомнил день, который старшие в стане помнят лучше всех. Наутро после приговора отцы опомнились, взяли каждый своё оружие и пошли на гору сами, хотя я велел сказать им: не восходите, нет меня среди вас. Понимай это просто. Ковчег из стана не вышел, колесница стояла над Шатром, жезл Моисея лежал у ворот двора: кто ушёл за гребень, ушёл один. Аморреи той горы вышли на них, как выходят пчёлы, — не строем, а из щелей в скалах, по двое и по трое; жалили, уходили и снова выходили из-за спины, пока бегущие не побросали щиты. Гнали их от Сеира до Ермы. Мёртвых тогда не хоронили. Потом стан плакал перед Шатром, и я не отвечал. Сидели вы в Кадесе много дней, сказал Моисей, — столько, сколько сидели.

Больше он в тот день ничего не прибавил. Долго никто не говорил. В рядах Иссахара заплакал ребёнок, мать унесла его за шатры. Моисей постоял на камне, глядя поверх голов на реку, и сошёл. Иисус подал ему руку, и Моисей руки не отстранил. Завтра, сказал он левитам, завтра дальше. Вечером ты записал сказанное, пока у Шатра не погас свет. Так ты записывал все эти дни, и было их больше, чем ты мог тогда сосчитать.

На другой день ветер переменился. Он пришёл ночью с востока, из-за гор Моава, сухой и холодный, разогнал тучи над рекой, и к рассвету гребень Аварима побелел: выпал снег, тонкий, как мука на доске. Дети, родившиеся в пустыне, снега не видели ни разу. Они показывали на гору и спрашивали, соль это или шерсть, пока матери не заворачивали их обратно в овчины.

Сошлись к воротам раньше вчерашнего. Старики на склоне сели теснее, спинами к ветру, и сыны Рувима развели для них огонь из сухой колючки. Моисей встал на тот же камень. Иисус стоял справа, ты слева, и оба вы видели, что за ночь он не отдохнул. Он не стал напоминать, на чём остановился, — заговорил так, будто вчерашний день не кончался: как стан повернул от Кадеса в пустыню, дорогой к Красному морю, и много дней обходил гору Сеир. Старики переглянулись. У каждого из них в этих «многих днях» прошло детство.

Потом прозвучало второе «довольно»: довольно вам обходить эту гору, повернитесь на север. Братьев ваших, сынов Исава, не трогайте; не дам я вам из их земли ни стопы, потому что гору Сеир я отдал в удел сынам Исава. Хлеб покупайте у них за серебро, и воду — мерой за серебро.

Это в стане помнили все. У колодцев Сеира стояли пастухи Исава с копьями и не подпускали стада к воде, пока не отвесят серебро. Воду мерили кувшинами, серебро отвешивали на плоском валуне, и за весами следили обе стороны; копья пастухи держали остриём к земле. Стана они боялись больше, чем стан — их. В журнале поста о сынах Исава записано другое: у Кадеса царь Эдома не пустил стан на свою дорогу и вывел копейщиков на перевал. Верно и то и другое. Царю в горах не нужен был чужой народ на его дороге, а сёлам на краю Аравы нужно было серебро. Народ один, люди разные.

Почему Сеир отдан Исаву, а не чужому хозяину горы, скажу сам. Через перевалы Сеира идут дороги к Хориву и к чёрной равнине, и на этих дорогах стоят мои посты. Исаак, отец Исава, после Авраама стерёг южную дорогу при моём посте; его сыну я оставил