Договор у Иордана - Клод Опусов Старший

Слова Энлиля, сына Ану, Господина Командования, того, кого вы зовёте Господом, — о договоре, заключённом у Иордана, и о последних днях Моисея, сказанные для тех, кто завтра перейдёт реку.

Я, Энлиль, говорю, а Елеазар, сын Аарона, Хранитель Ковчега, записывает. Год две тысячи триста шестьдесят восьмой Счёта Ниппура. Тридцать дней плача на равнинах Моава кончились. Таблички о выходе из Египта, о порядке у Шатра и о странствиях в пустыне лежат у Ковчега. Эти — последние из тех, что я диктую сам.

В них будут слова не только мои. Последний месяц своей жизни Моисей говорил с народом — изо дня в день, от утра до сумерек. Он говорил то, что я велел ему сказать, и то, что сам понял за сорок лет у моего поста. Там, где одно совпадает с другим, я не стану их разделять. Там, где память человека разошлась с журналом поста, я скажу одним словом, как записано у меня, и спорить не буду: Моисей заслужил, чтобы его помнили по его словам.

Ты стоял рядом с ним все эти дни, Елеазар. Ты держал свиток, когда он кончил писать закон, и ты видел, как он уходил на гору. Запиши и это. Могилы его не знает никто — и не узнает, пока я этого не захочу.

Здесь начинаются слова о договоре у Иордана.

Запиши срок, Елеазар, так же, как записал его тогда: сороковой год после выхода, одиннадцатый месяц, первый день месяца — год две тысячи триста шестьдесят седьмой Счёта Ниппура. Сигон, царь аморреев, сидевший в Есевоне, и Ог, царь Васана, сидевший в Астарофе и в Едрее, уже лежали в земле, и быки их паслись на склонах за станом. В этот день, за Иорданом, в земле Моава, Моисей начал растолковывать народу закон.

Стояла зима. Дожди шли ночами из-за Иерихона и к утру уходили за Аварим; над рекой лежал пар. К восточным воротам двора сходились с рассвета, колено за коленом, род за родом: мужчины впереди, женщины с детьми за ними, старики на камнях по склону. Стариков было мало. Почти все, кто вышел из Египта взрослым, легли в пустыне, и старыми у реки звались те, кто в ночь выхода был ребёнком. Моисей вышел из Шатра, опираясь на посох, и говорил, стоя на плоском камне у ворот. Справа от него стоял Иисус, сын Навина, слева — ты, в одеждах отца, и за твоим плечом — Финеес. Левиты разошлись по рядам и повторяли каждое слово дальше, от станов Иуды до станов Дана. Голос у Моисея был уже не тот, что у моря, но в тот день его слышали и без левитов.

Первыми он назвал места: Фаран, Тофол, Ловон, Авлон и Катахрисею. Так кончался путь и так он начинался. Фаран — пустыня соглядатаев; Тофол, Ловон и Авлон — стоянки южной дороги, где стан подолгу ждал, пока поднимется облако. Катахрисея, «Золотые», — место у Красного моря, где задолго до народа, до Египта и до башни в Шинаре мои люди брали из скал золото. Большие копи держал мой брат, в Абзу, за морем; копи у Залива давно засыпал песок. Нибиру теряла воздух, и удержать его могла только золотая пыль: ради золота мы, Ануннаки, и сошли на Ки. Моисей знал это по табличкам брата, которые читал в Иуну, и поставил «Золотые» последними. Народ услышал в этом слове только имя.

От Хорива до Кадес-Варни дорогой горы Сеир — одиннадцать дней пути. Так ходят караваны; колесница проходит эту дорогу, пока в котле закипает вода. Моисей назвал одиннадцать дней и больше ничего не прибавил: сколько лет ушло на эти дни, у ворот знали без него.

Потом он повторил слово, которое я сказал у Хорива: довольно вам жить у этой горы. Повернитесь, снимитесь и идите в горы аморреев и ко всем их соседям — в Араву, на юг и на побережье, в землю хананеев и в Антиливан, до великой реки Евфрата. Вот земля, о которой я клялся Аврааму, Исааку и Иакову.

Зачем было это «довольно», у горы никто не спросил. Гора — мой пост, а не пастбище. Вал у подножия стоял по колено, стража — через каждые сто шагов, и почти год, пока стан жил под горой, у вала кого-нибудь да ловили за пояс. Поле поста убивает за несколько дней того, кто зашёл за вал, и переходит на того, кто тронет зашедшего. Народ, который живёт у поста, рано или поздно за вал заходит. Его надо было увести, пока он не привык.

Пределы, которые назвал Моисей, я показал ему на горе, на плитах площадки поста. Внутри них лежат две земли, которых не получит по жребию ни одно колено: гора у Салима, где стоят Узы Небес и Земли, и долина в Кедровых горах, у самого Антиливана, где лежит Место Приземления. Обе — дело Совета, а не одного меня. ТИЛ.МУН, чёрная равнина, где прежде садились наши корабли, в эти пределы не входит: она лежит южнее Кадеса. Евфрат Моисей назвал по слову, сказанному Аврааму в ночь, когда между рассечёнными прошёл огонь. Сколько земли до Евфрата возьмут ноги, я ему не говорил.

О судьях Моисей сказал коротко, как о деле давнем. Одному ему было не снести ни ноши народа, ни его тяжб, и он поставил тысяченачальников, сотников, пятидесятников, десятников и писцов при судьях. Судьям он велел тогда не смотреть на лица, слушать малого, как великого, и не бояться человека, потому что суд — Божий; трудное — нести к нему. В журнале поста рядом с этим днём стоит имя Иофора, жреца Мадиама: совет дал Моисею тесть. Одно другому не мешает — совет дал Иофор, слово народу сказал Моисей. Тысяченачальников того первого набора в рядах уже не было: они легли в пустыне вместе со своим поколением, а сыновья их давно сами судили десятки. Моисей нашёл сыновей глазами и кивнул.

Дальше был Кадес. Стан прошёл великую и страшную пустыню и встал у подножия аморрейских гор, и Моисей сказал ему тогда: взойдите и не бойтесь. Мысль послать сперва людей подал народ, Моисею она понравилась, и я её