Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

Пока пятеро стреляли по окнам, трое ползли к избе. Вдоль стены, под самыми окнами, там, где Кузьмичу их не достать, хоть ты тресни. У каждого в руке колотушка.

Я вскинул винтовку, но выстрелит не успел. Из-за угла избы вылетел Малой. Без шапки, шинель нараспашку, глаза бешеные. В одной руке винтовка, в другой — топор.

Затвор у его винтовки был оттянут назад. Значит там пусто. Патронов при дележке Малому досталось — кот наплакал, одна обойма. Её он, судя по всему, уже потратил.

Первый фриц как раз приподнялся под окном. Свинтил колпачок с колотушки, потянулся к шнурку.

Малой ударил его с разбега. Сверху, со всего маху, как колют дрова. Немец рухнул, даже не пикнул. Колотушка выпала и покатилась по снегу.

Второй фриц вскинул карабин, но на том и успокоился. Этого снял уже я. Третьего тоже.

Малой даже не заметил, что ему помогли. Подхватил колотушку из снега, дёрнул шнурок и швырнул её через плетень. Туда, где лежали остальные. Взрывом снесло ограду, троих сразу прихлопнуло на месте. Двое каким-то чудом уцелели. Вскочили на ноги и кинулись теперь в обратную от своих гаубиц сторону.

Малой с рёвом побежал за ними. Чистый берсерк. Я не стал дожидаться, пока наш парень догонит и располовинит немцев, в спину убил обоих фашистов. Ну его к чёрту. Зачем рисковать?

Малой остановился, обернулся. Лицо белое, в красных брызгах. Губы трясутся. Пошёл ко мне. Приблизился и с ходу зачем-то выдал:

— Патроны кончились…

Потом сел в снег и вдруг засмеялся. Хохотал секунд пять, затем резко замолчал, снова встал на ноги и пошёл к ближайшему дохлому фрицу. У этого герра на башке была фуражка, а на груди висел планшет. Значит, офицер.

Малой расстегнул планшет. Спокойно, по-деловому вытащил бумаги, карту.

— Ротный велел убитых осматривать, — сообщил он, не оборачиваясь. — Документы собирать.

Я постоял, посмотрел на Малого, а потом снова потрусил к крайнему окопу. Ну что сказать? Пацан прошёл боевое крещение теперь по-настоящему. Мамка говорила не геройствовать Костику, но на войне мамку никто не слушается.

Минут через десять Ефимов наконец накрыл немецкого пулемётчика. Потом заткнулись и фрицевские миномёты. То ли мины закончились, то ли немцы решили: ну его на хрен, эту Дуброву. Дорого она выходит.

Ещё полчаса враг огрызался из винтовок, а потом начал сдавать к лесу. Раненых тащили с собой. Из семидесяти с лишним, что так браво выходили на поле, обратно уползло человек пятнадцать. Может, меньше. Считать я не стал.

Батарея за лесом так ни разу и не выстрелила. Деревню мы отстояли.

У нас потери тоже были, к сожалению. Двое убитых и семеро раненых, ротный в их числе. При том раскладе, который имелся пару часов назад, практически чудо.

А ещё через час подошёл батальон: связисты, бойцы, командиры и даже пресловутая кухня. Только тем двоим, кто погиб за Дуброву, от этого было уже ни холодно, ни жарко.

Батальон подтягивался в Дуброву минут сорок. Шли колонной, организованно, как на параде. Наверное, поэтому и задержались — наводили красоту в строю.

Номер своей части я, к слову, узнал только сейчас. От Лопаты. Второй отдельный стрелковый батальон сорок пятой отдельной стрелковой бригады.

Бригада оказалась сибирской, кузбасской. Формировали её осенью где-то под Кемерово, а под Москвой, перед самой отправкой на фронт, добавили маршевое пополнение. Студентов, рабочих, всех, кого набрали по военкоматам. Так в роте Лихого и перемешались москвичи вроде Чайки с Малым и сибиряки вроде того же Иванченко.

Потом за месяц боёв бригада потеряла столько народу, что пополнение пошло отовсюду. Из госпиталей, из запасных полков, из остатков частей, которые осенью перемолола мясорубка войны.

Кузьмич, например, оказался тульским. Слесарил на оружейном заводе, а в октябре, когда фриц подошёл к городу, ушёл в рабочий полк. Там же, под Тулой, в ноябре его и зацепило. Отлежался в госпитале, а дальше по накатанной: запасной полк, маршевая рота — и здравствуй, Дуброва.

Всё это я тоже вытащил из Лопаты. Философ, как выяснилось, знал про каждого в роте больше любого отдела кадров. Главное — не перебивать. Сам всё расскажет, да ещё и с подробностями.

— А командует нами, студент, генерал Лизюков, — сообщил Лопата с таким видом, будто лично с генералом махорку курил. — Корпусом, значит. Герой Советского Союза. Танкист. Под Москвой фрица гнал так, что у того подштанники на ходу слетали.

— Ты его видел, что ли? — лениво поинтересовался Кузьмич.

Мы сидели возле блиндажей и наблюдали, как батальон распределяется по деревне.

— Не видел, — поморщился философ. — Но люди говорят.

— Люди… Слушай больше… — хмыкнул Кузьмич. — Ты уши-то не развешивай, как тот ишак. Что ж вы, сибиряки, такие доверчивые.

— Командира корпуса, может, и не видел, — не сдавался Лопата. — Зато комбата нашего знаю как облупленного. Вон он, гляди. У колодца.

Я глянул. У колодца и правда стоял высокий сутулый командир в полушубке и что-то втолковывал старшине. Говорил он тихо, но крайне эмоционально.

Про комбата, капитана Гордеева, Лопата рассказывал уже без всяких «люди говорят». Гордеев был свой, кузбасский, из Анжерки. Отец шахтёр, сам с четырнадцати лет в шахте, коногоном. Потом армия, сверхсрочная, училище. В финскую командовал ротой на Карельском перешейке. Там его ранило, а ногу поморозило так, что пальцы на левой ступне пришлось отнять. Оттого он прихрамывает. Только виду не подаёт, а спросишь — пошлёт так, что уши в трубочку свернутся.

— Он нас, считай, сам и собирал, — закончил Лопата с гордостью. — Под Кемерово ещё. Кого по шахтам, кого по деревням. Меня вот тоже. Половину батальона по именам помнит. Говорят, до нас он всё лето маршевые роты на фронт готовил. Сам просился воевать, да не пускали. Потом, вишь, немец к Москве попёр — разрешили. Строгий, но правильный. Зря не гоняет.

Строгий, но правильный. Лучше характеристики командир от солдата на войне получить не может. Разве что «везучий». Но это уже совсем высший разряд.

— А про ногу ты откуда знаешь? — подозрительно прищурился Кузьмич. — Тоже люди сказали?

— Зачем люди, — обиделся Лопата. — Сам видел. В бане.

Кузьмич хрюкнул и отвернулся, философ насупился.

Не знаю, как там со строгостью, но с хозяйством комбат разобрался быстро. Минут за двадцать батальон рассосался по Дуброве, будто всегда тут жил.

Штаб устроили в крепкой пятистенке, неподалеку от колодца. Изба стояла целёхонькая, даже стёкла в окнах на месте. Связисты тут же потянули провод в тыл, в Михали, где