Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук
Пулемётная рота с «максимами» на санках-волокушах заняла наш перевёрнутый окоп. Пулемётчики сразу начали обустраиваться: долбили ниши, раскладывали ленты, ругали мёрзлую землю. Гришин топтался неподалёку и смотрел на них с откровенной ревностью. Так смотрит деревенский гармонист, когда на свадьбу приезжает городской музыкант с баяном.
Батальонные миномётчики ушли на задворки, к Ефимову. Тот встретил их как родных и тут же принялся объяснять, где у фрицев стоял пулемёт, где миномёты и куда бить, если полезут снова. Говорил с таким жаром, будто это была его собственная, отдельная война.
Санитары заняли избу на краю деревни, где ещё утром Кузьмич отбивался от пушкарей. Раненых осматривала военфельдшер. Маленькая остроносая девчонка лет двадцати пяти, в шинели явно не по росту. Работала быстро, жёстко, без лишних слов. Тяжёлых сразу укладывали в лодочки-волокуши. Об этих лодочках я прежде слышал, но своими глазами увидел впервые.
В волокуши были запряжены собаки. Лохматые псы размером с телёнка, морды в инее. Сидели в постромках смирно и ждали команды.
— Это чего ж, собаками раненых возят?
Я обернулся на голос. Рядом стоял Малой. Смотрел на собак, открыв рот.
— А ты как думал, — ответил ему кто-то из сибиряков, проходивших мимо. — Лошадь по такому снегу не пройдёт, а эти пройдут. Умные звери. Под обстрелом ложатся сами, ни одна лошадь так не умеет.
Малой покачал головой, поцокал языком и двинул к кухне. Её поставили у колодца. Старшина батальона, мужик с лицом, которое казалось вырубленным из камня, и с голосом как у пароходной сирены, распоряжался выдачей. Каша, хлеб, наркомовские сто грамм.
Наркомовские, к слову, давали в эту зиму не по праздникам, а каждый день. С осени так завели: по сто грамм водки на нос всем, кто находится на передовой. Тыловых эта щедрость не коснулась. Прозвали их так по наркому обороны, от чьего имени и наливали. А наркомом обороны был сам товарищ Сталин.
Водку старшина отпускал на списочный состав роты. Список — штука неповоротливая, за боем не поспевает. По бумагам в роте Лихого всё ещё числилось втрое больше народу, чем сидело сейчас у блиндажей. Вот и выходило, что доли погибших доставались живым. Каждому почти по три нормы.
Пили молча. Кузьмич, прежде чем выпить, плеснул немного из кружки на снег. Никто ничего не сказал. Все и так понимали, за кого.
А вот с хлебом вышла заминка. На морозе буханки окаменели так, что ножом их было не взять. Рубили топором.
К гаубицам прибежал артиллерист из бригадного дивизиона. Молодой лейтенант с обмороженным носом. Обошёл все три орудия, заглянул в стволы, погладил плетёную корзину со снарядами и, по-моему, чуть не прослезился. Такое богатство на дороге не валяется.
Около полудня над Дубровой низко прошли три транспортника. Угловатые трёхмоторные «юнкерсы». Шли на Холм.
Этот город немцы держали с лета, а в конце января наши его окружили. Теперь там сидело тысяч пять фрицев под началом генерала Шерера. Сборная солянка: пехота, немецкая полиция, лётчики без самолётов, тыловики — все, кого успели наскрести. Дороги им Красная армия перерезала, так что снабжать гарнизон можно только по воздуху.
Аэродром в городе был крошечный и простреливался нашей артиллерией насквозь. Использовать его для самолетов — настоящее самоубийство. Поэтому «юнкерсы» сбрасывали груз на парашютах, в специальных контейнерах. А иной раз тащили на буксире планёры, набитые патронами и консервами, отцепляли их прямо над городом.
Добрая часть этих гостинцев, кстати, падала мимо, прямо красноармейцам в руки. Галеты, шоколад, патроны. Не так давно соседям из тридцать восьмой бригады свалился целый мешок немецкой авиапочты. Письма полагалось сдать в разведотдел, но часть, говорят, туда так и не дошла — втихую разобрали на самокрутки.
Пулемётчики дали «юнкерсам» вслед пару очередей. Толку от этого не было, но для порядка положено.
— Жратву своим понесли, гады, — буркнул Кузьмич. — Ничего. Пусть пока жрут. Глядишь, подавятся.
Через полчаса остатки нашей роты собрали у штабной избы вместе с Лихим. Лейтенант уже успел наведаться к военфельдшеру и вернуться. Сказал, мол, ранение ерундовое, перевязали, залатали, отправили снова бить врага.
Честно говоря, насчет последнего утверждения я сильно сомневался. Что ротного прям отправили. Когда он быстрым шагом шел от санитаров к нам, военфельдшер выскочила на крыльцо и крикнула ему вслед — если кое-какой упрямый осел сдохнет из-за своего упрямства, то туда ему и дорога. Так понимаю, Лихого хотели отправить в госпиталь, но он отказался.
Причину сбора нам озвучили сразу. Нужно зачитать какой-то приказ.
Остальному батальону приказ читали политруки прямо в окопах и на местах. Сгонять триста человек в одну кучу посреди деревни дураков не нашлось. Просто конкретно нас комиссар батальона решил уважить лично. По крайней мере, Лопата был в этом уверен.
Старший политрук Терехов оказался немолодым, лет сорока, с запавшими щеками и сорванным голосом. Он вышел на крыльцо, оглядел собравшихся, достал из планшета сложенную вчетверо бумажку. Листок был исписан химическим карандашом, неровно, торопливо. Видать, текст передали из бригады по телефону ночью, а кто-то записывал под диктовку.
— Товарищи! — Терехов откашлялся. — Сегодня двадцать третье февраля. Двадцать четвёртая годовщина Красной армии. Народный комиссар обороны товарищ Сталин издал приказ. Слушайте.
И начал читать.
Читал он плохо, надо признать. Сбивался, щурился, пытаясь разобрать кривые строчки. Пару раз переспросил у писаря, который этот листок и писал, что он тут настрочил. Но слушали его мои товарищи так внимательно, как не слушают ни одного артиста.
Потом комиссар дошёл до того самого места, которое через восемьдесят с лишним лет будут цитировать в учебниках и в интернет-спорах.
— «Гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское — остаётся».
Кто-то справа от меня хмыкнул. Медведь тихо выругался вполголоса. Лопата почесал затылок и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Мудрёно. Выходит, немца бить надо, а германца, значит, жалеть будем? Они же сами пришли. Могли своему Гитлеру шиш с маслом показать, когда он их на войну погнал.
— Вот чудак человек… — покачал головой Кузьмич, — Ты слушай, что товарищ Сталин говорит и понимай. Гитлера бить надо. Бить, пока не кончится. А германец после пусть сам думает, как ему жить.
Терехов дочитал, свернул листок, спрятал обратно в планшет. Помолчал, а потом сказал уже без бумажки:
— Деревню вы, ребята, взяли. И удержали. Молодцы. Партия и весь трудовой народ гордятся вами. Поздравляю с праздником. Всё.
Он окинул нас уставшим взглядом и ушёл в избу. Комиссар мне, честно говоря, понравился.
Следом из штаба появился комбат. Вблизи лицо