Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

Так что дело не в должности. Должность ни при чём. Дело всегда в человеке.

А этот Хорёк… Ну, гнида обыкновенная. Такие встречаются в любых погонах и в любом времени. Сами под пули не лезут, зато любят искать, кого бы за свою собственную трусость наказать. Она, эта трусость, жрёт их изнутри. Они её чувствуют, как раковую опухоль. Потому на других и срываются. Самоутверждаются, суки.

— Рядовой Чайка, — сказал Лихой, когда комбат поравнялся со мной. — Ночью, перед штурмом, в одиночку подполз к пулемётной точке. Снял расчёт. В темноте. Сегодня утром вытащил меня с поля под огнём.

Гордеев посмотрел на меня с интересом.

— Ночью… Молодец. Студент, что ли? больно лицо у тебя сообразительное.

— Студент, товарищ капитан, — ответил я, таращась в переносицу комбату. — Повезло. Фриц закурил, по огоньку и выстрелил.

— По огоньку, — повторил Гордеев, — По огоньку, брат, тоже попасть надо. Где стрелять учился?

— В тире. При институте. Ворошиловский стрелок, товарищ капитан. Первой ступени.

Хорёк, который уже отошёл было в сторону, резко остановился, крутанулся на месте и подскочил ко мне. Как пёс, учуявший кость.

— Ворошиловский стрелок, значит, — протянул он. — А значок при себе?

— Никак нет, товарищ младший лейтенант, — спокойно ответил я. — Дома остался. В Москве.

— В Москве. — Хорёк улыбнулся. Улыбка у него была неприятная, кривая, одним краем рта. — Удобно. Значок в Москве, и не проверишь. А сам ты, Чайка, в Москве где жил?

— С Пресни он, — встрял Кузьмич. Видать, решил вернуть должок за валенок.

— Я не тебя спрашиваю, боец, — окрысился особист.

— С Пресни, — подтвердил я. — Красная Пресня.

Хорёк достал из кармана маленький блокнот, огрызок карандаша. Записал что-то. Медленно, старательно, не торопясь. Чтобы все видели.

— Знаешь, Чайка, — сказал он, не поднимая головы, — мне везучие не нравятся. Везение — оно ведь разное бывает. Иной раз человеку везёт, потому что ему кто-то помогает. С той стороны.

Тишина повисла такая, что стало слышно, как на задворках стучат миномётчики Ефимова — долбят ниши в мёрзлой земле.

— Товарищ младший лейтенант, — очень спокойно сказал Лихой. — Рядовой Чайка вытащил меня из-под немецких пуль, когда фрицы хотели взять живым. Вы бы, наверное, хотели, чтобы ему и в тот момент не повезло?

Хорёк поднял голову. Посмотрел на ротного. Ротный в ответ смотрел на Пряхина, взгляда не отводил. Секунды три они пялились друг на друга, потом Хорёк захлопнул блокнот.

— Я, товарищ лейтенант, ничего не хотел бы. Я просто проверю. Работа у меня такая.

— Проверяй, — сказал Гордеев. Таким тоном, что стало понятно: разговор окончен. — А сейчас, товарищ младший лейтенант, дай мне с людьми поговорить.

Я мысленно поаплодировал комбату. Гляди-ка, и правда нормальный мужик.

Тут ведь вот какое дело… Гордеев капитан, командует батальоном, но младший лейтенант госбезопасности товарищ Пряхин ему не подчиняется. Более того, комбату надо каждое слово взвешивать, особенно когда хочется Хорька послать к черту. А комбату именно этого сейчас и хотелось.

Особист козырнул, развернулся и пошёл к штабной избе. Когда проходил мимо меня, на секунду замедлил шаг и зыркнул исподлобья. Чтобы я точно понял — он запомнил.

Комбат проводил его взглядом, потом повернулся к строю.

— Спасибо, мужики, — сказал Гордеев просто. — Всем спасибо. Наградные листы будут на всех, кого Лихой назвал. Что дадут — не знаю, это в бригаде решают и выше. Но сам напишу всё как есть. Слово даю.

Потом посмотрел на меня. Внимательно, оценивающе.

— А тебя, Чайка, я ещё посмотрю. Если ты и правда так стреляешь, как Лихой говорит… Может, твоё умение нам тогда пригодится.

К обеду нам поручили важное дело. Собирать мёртвых фрицев. Которых, кстати, набралось больше, чем живых красноармейцев в роте Лихого. Раза в два. А если посчитать тех, кто ещё с ночи лежал у плетня, то и в три.

Комбат велел очистить поле перед окопами. Решение правильное, тут не поспоришь. Мёртвый фриц на морозе за пару часов превращается в бревно. А бревно — это бруствер. Подползёт из леса какой-нибудь шустрый Ганс, заляжет за таким покойничком и будет постреливать в своё удовольствие. Уж мне ли не знать.

Батальон долбил мёрзлую землю и обустраивался, а роте Лихого, как уже повоевавшей, выпала честь прибраться за собой. Логика армейская, железная: кто намусорил, тот и убирает.

Работали мы парами. Тащили по фрицу волоком. Окоченевшие тела скребли по насту, будто сани с дровами. Ноги у фрицев не гнулись, руки тоже. Один так и застыл, выбросив правую конечность вперёд, словно до сих пор кого-то приветствовал. Лопата долго на него смотрел, потом сплюнул.

— Ишь ты. Хайль, значит, даже когда подох. Ну, хайль так хайль. Отхайлился, сволочь.

Иванченко пыхтел, отдувался и, как водится, не замолкал ни на секунду.

— Мёртвый немец, студент, хуже живого, — рассуждал он. — Живого хоть прикладом стукнешь — он и побежит. А этот лежит, гад, и только тяжелее становится. Будто назло.

— Угу, — согласился я.

Таскать фрицев моё новое тело не особо хотело. Руки после вчерашнего гудели, ладони саднило.

У плетня, возле растущего штабеля покойников, стоял Хорёк.

Хотя «стоял» — не совсем верное слово. Работал. Каждого мёртвого немца, которого подтаскивали бойцы, особист обыскивал сам. Быстро, сноровисто. Нагрудные карманы, голенища, подкладка шинели, ранец, если имелся. Всё найденное раскладывал на расстеленной плащ-палатке. Солдатские книжки отдельно, письма отдельно, фотокарточки отдельно. Будто пасьянс складывал.

Надо признать, работал товарищ младший лейтенант аккуратно. Ничего не пропускал. Вывернутые карманы обратно не заправлял. Чтобы, значит, второй раз не проверять, кого уже обыскал.

Ну что тут скажешь. Гнида гнидой, а дело своё знает. Это, кстати, хуже. Хорёк и без того меня напрягает, а умный и опытный Хорёк вообще может стать проблемой.

Бойцы, свалив очередного фрица в кучу, не задерживались. Разворачивались и тут же трусили обратно в поле. Никому не хотелось провести лишнюю минуту в обществе особиста.

Мы с Лопатой забросили нашего «хайля» на штабель. Я разогнулся, потёр поясницу, быстро глянул в сторону, где с краешку лежал мой дружок Бреннер.

Хорёк уже подбирался к нему. Не специально, нет. Шёл по порядку. Сначала утренних, свежих, потом тех, что с ночи. Методично, от одного к другому.

Лопата тоже замер рядом, мрачно рассматривая, как работает товарищ Пряхин. Хорёк наши взгляды почувствовал, остановился, обернулся.

— Пошли, Иванченко, — буркнул я. — Там ещё до хрена фашистов осталось.

Следующего немца мы подтащили как раз в тот