Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

Особист ухватил покойника за плечо, рванул на себя. Окоченевшее тело перевернулось целиком, разом, как бревно.

— Офицер, — сказал Хорёк вслух, глядя на погоны. — Артиллерист.

Теперь, при свете дня, я и сам видел, кого уработал. Погоны и правда были офицерские, из серебристого шнура, с одной звёздочкой и красной окантовкой. Ночью, когда разбирался с этим гадом, было как-то не до его регалий.

Хорёк расстегнул на покойнике шинель, сунул руку ему за пазуху. Вытащил солдатскую книжку. Раскрыл, прищурился, зашевелил губами:

— Обер… лейтенант. Брен… нер. Бреннер.

Особист сунул книжку к остальным документам, а потом потянулся к воротнику. Видимо, хотел проверить подкладку. Замер.

Секунду смотрел. Затем присел на корточки рядом с покойником. Стянул зубами рукавицу, отогнул воротник ещё дальше. Наклонился так близко, будто собирался немца расцеловать по русскому обычаю, троекратно.

На шее Бреннера, под самой челюстью, темнела борозда. Тонкая, ровная, уходящая к затылку. Красивая работа, чего уж там.

— Ты. — Хорёк, не поднимая головы, ткнул пальцем в мою сторону. Потом перевёл палец на Лопату. — И ты. Сюда.

Мы подошли. Лопата сопел и косился на особиста с откровенной неприязнью. Я смотрел с выражением вежливого студенческого любопытства.

— Кто этого принёс? — спросил Пряхин.

— Дык, товарищ младший лейтенант… — Лопата развёл руками. — Кто ж разберёт. Они все одинаковые. Фрицы и фрицы. Только которые с краю, их ещё ночью притащили. Это те, что в деревне окопались.

Хорёк глянул на Иванченко так, будто тот сказал что-то неприличное, встал на ноги, потом пнул мёртвого Бреннера в бок.

— Этого не застрелили, — уверенно заявил особист. — Не закололи. Голову ему никто не проломил. Его удавили. Проводом или шнуром. Удавкой, понимаешь, боец?

— Удавкой? — Лопата вытаращил глаза. — Это как же?

— А вот так. — Хорёк мрачно усмехнулся. — И удавили умеючи. Высоко взяли, под челюстью, с потягом к затылку. В драке так не душат. Если дошло дело до рукопашной, то врага хватают за горло, давят спереди, кадык ломают. А тут сзади зашли. Сонные артерии пережали. Профессионально.

Ого. А товарищ-то, оказывается, не только по мародёрам специалист. Похоже, из бывших угрозыскных. В тридцатые милиция ходила под тем же наркоматом, что и госбезопасность. Насмотрелся, видать, на удавленников по подворотням.

Плохо. Ещё хуже, чем я думал. С Пряхиным надо держать ухо востро.

— Мож, свои его? — предположил Лопата. — Немец немцу волк. Не поделили чего.

— Свои. — Хорёк кивнул, будто соглашаясь. — Удавили, а потом заботливо принесли к остальным покойникам. Положили с краешку. Воротничок подняли, чтоб не дуло.

Лопата в очередной раз насупился, набычился. Философу в принципе на дохлого фрица было плевать. Удавили его, утопили или по голове огрели. Мёртвый — и слава богу. Но сейчас у сибиряка явно сработало сибирское упрямство. Особист намекает, что фрица убили как-то не так, значит, надо особисту доказать, что всё там нормально.

— Дык, может, и не поднимали, — заявил Иванченко. — Может, тот воротник сам задрался. Пока тащили.

— Может, — согласился Хорёк.

Ласково так согласился. По-доброму. Затем развернулся, оглядел поле. Оттуда как раз шли Кузьмич и Малой. Чуть сзади пристроились Медведь и Левшин. За ними топали ещё двое. Все, как положено, волокли по одному покойнику.

— А ну, все сюда! — гаркнул Хорёк неожиданно громко. — Бегом!

Мои товарищи остановились, удивлённо переглянулись. Потом резко сорвались с места и почти рысью двинули к нам. Ношу при этом свою не бросили. Подтянулись, встали полукругом. Никто особо не понимал, что за вожжа попала под хвост энкавэдэшнику, но вопросов пока не задавали. Ну его к чёрту, этого Хорька.

— Ночью кто где был? — Пряхин обвёл всех взглядом. — По очереди. Ты.

Палец уткнулся в Кузьмича.

— С ранеными, товарищ младший лейтенант, — хмуро ответил мой наставник. — Сперва в штабной избе. Потом, как жахнуло, в блиндаже. Потом в той избе, что с краю. Мы с ними, как цыгане, всю ночь кочевали с место на место.

— Ты. — Палец переместился на Малого.

— Я дрова рубил, после того как обстрел начался. До этого сначала в избе спал, потом в карауле стоял. — Малой шмыгнул носом. — А когда фрицы попёрли, возле блиндажей позицию занял.

— Ты! — Хорёк повернулся к Медведю.

— В окопе, — прогудел тот.

— Ты. — Особист глянул на Лопату.

— На посту! — бодро отрапортовал философ. — Со студентом вот. Потом к ротному бегал, чтоб все из избы уходили. Потом в сарае ждали, пока немец до ложбины дойдёт.

Хорёк нахмурился, помолчал, потом посмотрел на меня.

— А ты, Чайка?

— Сначала на посту, товарищ младший лейтенант государственной безопасности. С Иванченко. Потом к колодцу ходил. Раненым воду носил. Товарищ лейтенант Лихой разрешил.

— Хм… К колодцу один ходил? — у Хорька аж кончик носа задергался, — Колодец где?

Вот сука. Чует нутром, что-то с фрицем не так, но пока не понимает, что именно.

Я махнул рукой в нужном направлении.

— Один ходил, да. А колодец — вон он. Вы же его видели уже. У огородов.

Хорёк несколько секунд пялился в сторону, куда указывала моя рука, потом снова глянул на Бреннера. По его физиономии было видно: прикидывает расстояние и время.

— Близко, — сделал вывод особист.

— Так колодцы, товарищ младший лейтенант государственной безопасности, обычно у огородов и копают, — вежливо пояснил я. — Чтоб поливать сподручнее было.

— Значит, один… — задумчиво протянул он. — И никто тебя не видел?

— Дык нам некогда смотреть было, — хмыкнул Лопата. — Немцы стрелять начали, потом мы к их атаке готовились. Нам как-то не пришло в голову, что студент может по дороге заблудиться. Но теперь, товарищ младший лейтенант государственной безопасности, будем знать, что ходить лучше парами.

Мы упорно называли Пряхина не просто младшим лейтенантом, а как положено. С упоминанием безопасности. Вроде бы всё по правилам, даже вежливо и культурно. Однако в интонации Лопаты, к примеру, один чёрт слышалась какая-то скрытая издёвка. Я вспомнил, как философ отреагировал на появление Пряхина. Похоже, что-то Иванченко о Хорьке знает. Что-то неприятное и не вчера случившееся.

— Ты мне пошути тут, боец, — моментально окрысился Хорёк, затем снова уставился на меня. — Ещё раз спрашиваю: долго ты был один, Чайка?

— Долго, — пожал я плечами. — Ворот обледенел. Минут двадцать прикладом отбивал.

Смотрел при этом исключительно особисту в глаза. Честно, открыто, с лёгкой придурковатостью отличника, который искренне не понимает, чего от него хотят.

— Руки, — вдруг сказал Хорёк. — Все. Ладонями вверх.

Ну вот. А товарищ-то и правда не дурак. Если душить проводом такую дуру, как Бреннер, весом под девяносто, на ладонях непременно останутся следы.

Мои товарищи переглянулись, совершенно не понимая, чего это взбеленился особист из-за сраного немца, но руки протянули. Сняли рукавицы, показали