Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

Метрах в пятидесяти вдоль огородов шли двое связистов из батальона. Один тащил катушку и наматывал. Второй двигался впереди и выдёргивал из-под снега провод. Тот самый. Который тянулся от окопа вдоль плетня к сараю, где в сене лежал бинокль Бреннера.

А вот это нехорошо. Они полезут в сарай, найдут оптику. И чёрт бы с ней, но мне она может понадобиться.

Я снова глянул на особиста. Тот перестал пялиться на Бреннера и начал собирать свой «пасьянс» в плащ-палатку. Завязал узлом, двинул к штабу. Лихой тоже не стал задерживаться. Развернулся и пошёл к окопам, где Бондаренко гонял бойцов с ломами.

Вот и славно.

Связисты тем временем ползли вдоль плетня со скоростью беременной улитки. Провод примёрз намертво, выдёргивать его из-под наста приходилось рывками. Один дёргал, второй наматывал и матерился. До сарая им оставалось метров сорок. Минут пять-семь, если не будут торопиться. А они, судя по всему, не будут. Работа нудная, спешить некуда.

— Иванченко. — Я схватился за живот и скорчил страдальческую физиономию. — Прихватило. Сейчас вернусь.

Философ сочувственно покачал головой.

— Это у тебя, студент, от нервов. У нас в деревне мужик был, так его как председатель зовёт…

Дослушивать про мужика я не стал. Рванул к сараям, придерживая живот обеими руками. Со стороны картина самая обычная. Боец бежит за угол по нужде.

К сараю подобрался с той самой глухой стороны, что и ночью. Дверь всё так же висела на одной петле. Протиснулся боком.

Внутри было тихо и полутемно. На полу лежали трое фрицев, которых мы с Лопатой утром упокоили. До сарая похоронная команда пока не добралась.

— Здорово, мужики, — буркнул я покойникам. — Сорян, что беспокою, но очень надо.

Взлетел по лестнице вверх. Бинокль лежал у окна, где я его и оставил, когда сиганул в сугроб спасать ротного. Подхватил, сунул за пазуху. Холодный металл обжёг кожу даже через гимнастёрку.

Телефон трогать не стал. Он был закопан глубже, в сене. Пусть лежит. Немецкий телефон на немецкой же позиции — дело житейское. Фрицы тут с осени сидели, понатыкали аппаратов по всем углам.

Снаружи послышались голоса. Связисты. Добрались быстрее, чем я рассчитывал. Закон подлости, чтоб его.

— Да тяни ты, мать твою! Зацепился за что-то…

— Сам тяни! Он к сараю идёт, гляди.

Я прислушался к голосам. Близко уже. Через дверь выходить нельзя, срисуют. Значит, пойдём тем же путём, что и утром.

Высунул голову в окно, огляделся. Пусто.

Прыгнул, приземлился в сугроб. Выкарабкался, отряхнулся. Теперь куда спрятать?

За соседним огородом, у самого плетня, торчала старая ветла. Кривая, наполовину засохшая, с раздвоенным стволом. Чуть выше уровня груди в стволе чернело дупло. Глубокое, судя по виду. Белок в Дуброве, думаю, уже не осталось, так что дупло сто процентов никому не понадобится.

Добрался до ветлы вдоль плетня, пригибаясь. По дороге подобрал с земли кусок мешковины, вмёрзший в наст. Отодрал, обмотал бинокль. Сунул руку в дупло. Внутри было сухо, труха, прошлогодние листья. Опустил свёрток поглубже, сверху присыпал трухой.

Всё. Можно возвращаться.

Через пять минут я уже снова шёл по полю рядом с Лопатой, тащил за ноги очередного фрица.

— Полегчало? — участливо поинтересовался философ.

— Полегчало.

— Ты это, студент, к фельдшерице сходи. Пусть порошок какой даст. А то так и до дизентерии недалеко. У нас в деревне…

— Иванченко, — оборвал я его. — Тащи.

Лопата обиженно засопел, но замолчал. Слава богу.

С фрицами закончили, когда начало смеркаться. Поле перед окопами вычистили до последнего покойника, а штабель у плетня вырос почти в человеческий рост.

Потом нас наконец покормили. Кухня, которую батальон притащил с собой, весь день дымила за штабной избой, и к вечеру повар выдал пшённую кашу с салом. По черпаку на брата, плюс хлеб. Ну и конечно те самые наркомовские.

После ужина Лихой собрал роту. Вернее, то, что от неё осталось. Пересчитал сам, по головам. Вышло восемнадцать штыков, вместе с ним самим. Раненых, и вчерашних, и сегодняшних, ещё днём увезли на санях в медсанроту.

Комбат поставил нас на левый фланг, от ложбины до крайних сараев. Справа, по огородам, окопалась соседняя рота, слева за ложбиной шло уже поле, а за ним лес. Ветла с моим биноклем оказалась на нашей стороне. Отлично.

Потом Лихой отдал распоряжения. Бондаренко назначил старшим, если что-то случится. С кем случится лейтенант не уточнял, но все всё прекрасно поняли. Гришину велел заняться пулеметом, который комбат распорядился оставить в роте. Остальным приказал подправить окоп.

Ко мне Лихой за весь вечер так и не подошёл. Пару раз я ловил его задумчивый взгляд, но ротный тут же отворачивался и находил себе дело.

Для ночёвки нам выделили самую ближнюю к ложбине и окраине избу.

Посты Бондаренко расписал на всю ночь. Как обычно. Парами, по два часа. Нас с Лопатой поставил с двух до четырёх. Видать, решил после прошлой ночи, что нас мёдом не корми, дай покараулить в самое поганое время. Ну и чёрт с ним.

Когда стемнело окончательно, Лихой снова ушел к комбату. Затем вернулся, коротко обрисовал нам обстановку. Немцы, которых мы утром отогнали, откатились к своим. Скорее всего, к Тараканову или к Мазурам. А там на них давит гвардейский корпус Лизюкова. Так что, может, фрицу теперь не до Дубровы. А может, и вернётся. Наверху, судя по всему, и сами толком ничего не знали.

Ну да, ну да… Не до Дубровы им, как же.

Холм в котле с января. Гитлер велел держать город до последнего, и фрицы держат. А те части, что снаружи, будут раз за разом долбить со стороны Локни, пробиваясь к своим. Дуброва у них как раз на подходах.

Пробьются только в начале мая. А это так-то еще три месяца. До того момента здесь всё перепашут ещё не по одному разу. А выживших в котле Гитлер потом наградит нашивкой на рукав, «Холмским щитом».

Так что ситуация гораздо серьёзнее, чем думает наше командование. Сейчас фриц зализывает раны и подтягивает людей. Через день-другой полезет снова.

Лопата топтался рядом, хлопал себя рукавицами по бокам и шёпотом рассказывал про бабку из своей деревни, которая заговаривала грыжу. Я не слушал. Смотрел на лес. Он выглядел подозрительно черным и не менее подозрительно тихим.

Не то, чтобы кто-то ожидал светомузыку или дискотеку. Просто меня грызло изнутри какое-то очень знакомое ощущение. Чужой взгляд. Вот что. Я прямо чувствовал шкурой, что за нами кто-то наблюдает.

В четыре нас сменили.