Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

У Кузьмича это была одна сплошная мозоль, жёлтая, как старая подошва. У Малого — свежие кровавые пузыри от топорища. Всю ночь рубил, бедолага, на совесть. У Медведя костяшки оказались разбиты в мясо, с ладонями всё нормально. На месте, целые и невредимые. У остальных история приблизительно такая же. Где-то ссадины, где-то мозоли.

А вот на Лопате Хорёк подвис. У философа имелись красные полосы, будто ремнём хлестали.

— Это что? — Особист поднял взгляд, прищурился.

— Так провод же! — радостно сообщил Иванченко. — Мы в ложбине снаряды взрывали! Он ведь, зараза, мёрзлый, как проволока. Чуть кожу не содрал.

Пряхин перевёл взгляд на меня. Я всё с таким же непонимающим лицом протянул руки.

Следы от провода никуда, естественно, не делись. К тому же кожа на ладонях у Чайки была нежная. Студент, что возьмёшь. Сверху, правда, наслоились содранные полосы от колодезной цепи.

— А у тебя? — ехидно поинтересовался Хорёк. — Или один провод в два рыла тянули?

— Зачем же в два рыла, — невозмутимо ответил я. — Что ж вы, товарищ младший лейтенант государственной безопасности, красноармейцев совсем дураками считаете? Нехорошо как-то. Я не провод тянул, а цепь. Сказал вам несколько минут назад, что ворот обледенел, еле справился. Цепь металлическая, если вы вдруг не знаете. Об неё и поранился. Думал, до самой кости мясо сдеру. А потом, во время боя, пришлось тоже провод дергать, но другой. Когда на поле выполз. Нам, знаете, нужно было срочно с десяток фрицев положить. Они почему-то обратно уходить не хотели, пёрли вперёд, на Дуброву.

Хорёк несколько секунд молча таращился на меня. По его лицу было видно: понимает, что я сейчас очень тактично и очень вежливо над ним издеваюсь. Намекаю, мол, пока кое-кто с батальоном до деревни добраться никак не мог, мы тут жопу рвали, чтобы фрицев остановить. Но при этом, учитывая, что говорил я исключительно спокойно и всячески демонстрировал желание дать Хорьку то, что он хочет, Пряхину докопаться было не к чему.

— Провод, значит, — процедил особист. — У кого топор, у кого цепь, у кого чёртовы провода.

— Так немецкого провода по деревне как блох на собаке, товарищ младший лейтенант, — с готовностью подхватил я. — Это ещё товарищ лейтенант Лихой говорил. Буквально цитата, если что. Может, обер-лейтенант впотьмах сам в нём запутался?

— И сам себя к штабелю отнёс? — поинтересовался Хорёк уже сквозь сцепленные зубы.

Наша беседа медленно, но верно теряла адекватность, но сделать с этим особист ничего не мог. Устав никто не нарушает. На вопросы отвечаем, руки показываем. Надо — так и остальные части тела продемонстрируем.

— Ну, это вряд ли, — признал я. — Это кто-то из наших помог. У нас, видите ли, товарищ Лихой очень строгий ротный. Он во всём порядок любит. Так и говорит всё время: вы, ребятушки, нагадили, сами за собой и убирайте. Видите, — я развернулся к полю, сделал широкий жест рукой, — убираем изо всех сил.

— А сам Лихой где? — тут же сделал стойку Хорёк.

До особиста дошло, что рота так-то здесь не вся. Нет лейтенанта и ещё человек пять.

— Товарищ Лихой у товарища капитана, совещаются они, — с готовностью подсказал Кузьмич.

У Хорька дёрнулась щека, он снова обвёл скромную компанию красноармейцев взглядом. В этом взгляде уже было не просто раздражение, а почти ненависть.

Особист открыл рот, собираясь что-то сказать, но в этот момент наш междусобойчик прервали.

— Пряхин!

От штабной избы к нам шёл Гордеев. Полушубок нараспашку, лицо злое. За ним с невозмутимой физиономией шагал Лихой. Так понимаю, ротный заметил, что особист устроил какое-то непонятное собрание. Ротному это сильно не понравилось, и он подключил комбата.

— Вы зачем, товарищ младший лейтенант, людей от дела отвлекаете? — сурово поинтересовался Гордеев, как только оказался рядом. — У меня поле не чищено, окопы не долблены, а вы какие-то смотрины устроили.

— Товарищ капитан. — Хорёк подобрался, кивнул на Бреннера. — Обнаружен немецкий офицер. Задушен удавкой. Грамотно задушен. Кто-то из личного состава его убил и не доложил.

Гордеев глянул на покойника, потом уставился на особиста.

— И что? — спросил комбат.

— Как «что», товарищ капитан? — Хорька аж перекосило. — Офицера убили тихо и промолчали. Документы не сдали. Любой красноармеец доложил бы сразу. Похвастался бы. Медаль бы попросил.

— Скромный, значит, попался, — хмыкнул комбат. — Найдёшь — скажи мне. Представлю к награде. За скромность.

Кузьмич тихонько хрюкнул, но тут же подавился этим хрюком. Засмеяться сейчас было бы крайне неразумно.

— Товарищ капитан, это не шутки… — начал было Хорёк.

— Товарищ младший лейтенант. — Гордеев подошёл вплотную и понизил голос. Но мы всё равно слышали. — У меня немец в двух километрах снова в кучу собирается. Злой как собака. Ему утром по морде надавали, он этого не простит. Вернётся. Мне люди нужны в окопах, а вы их отвлекаете. А те окопы ещё надо до ума довести. И поле, заметьте, тоже расчистить необходимо. Фриц мёртвый — и хорошо. Кто его, как его — мне без разницы. Может, они там сами чего не поделили.

Хорёк молчал. Слушал. Но щека его опять несколько раз дёрнулась.

— Мужики, по местам. — Комбат обернулся к нам. — Живо. До темноты поле должно быть чистым.

Нас как ветром сдуло. Лопата шустро рванул к покойникам, которые теперь уже не казались ему такими уж отвратительными. Всяко приятнее, чем общество Хорька. Малой — следом. Кузьмич задержался на секунду, глянул на Бреннера, потом на меня. Ничего не сказал. Только пошевелил усами и пошёл.

Я тоже двинул к полю. Шагов через двадцать не выдержал, обернулся.

Гордеев уже топал обратно к штабу. Хорёк стоял возле мёртвых немцев один. Смотрел на Бреннера. Потом достал блокнот и что-то записал. Медленно, старательно, как тогда, у штабной избы.

Он не понимал, что нашёл. Это я видел точно. Ни про телефон, ни про сеновал, ни про ночные разговоры с батареей Хорёк не знал и знать не мог. Но вцепился в этого задушенного фрица, как собака в кость. Нутром чуял: что-то тут не так. А нутро у таких, как Хорёк, — штука упорная. Будет грызть, пока не догрызёт.

А ещё неподалёку замер Лихой. Он с комбатом обратно не пошёл, но и от особиста встал подальше. И смотрел не на Пряхина, а конкретно на меня. Внимательно, задумчиво. Так понимаю, сомнения мучают не только Хорька, но и ротного тоже. Он заступился на построении, но свой вопрос, похоже, не забыл. Тот, что задал на поле: «Ты кто такой, Чайка?»

Я развернулся, двинул вперёд и чуть не налетел на Лопату. Философ стоял столбом, смотрел в сторону плетня.