Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

Пристроился у бойницы, сбоку, поднёс бинокль к глазам. Позицию выбрал такую, чтобы стекло не бликовало и не отсвечивало.

Цейсс он и есть Цейсс. Опушка прыгнула навстречу, будто до неё не четыреста метров, а сорок. Каждая ёлка, каждая лапа, каждый сугроб стали видны просто идеально.

Мысок выпирал в поле клином. На самом его острие торчала вывороченная ель, корни чёрным веером. Лучшего укрытия не придумаешь. Потому туда ни один толковый стрелок не ляжет. По таким местам первыми бьют миномёты, и немец это знает очень хорошо.

Повёл биноклем правее. Медленно, от ёлки к ёлке.

Ели стояли плотно. Нижние лапы у всех провисли под снегом чуть не до земли. У всех, кроме одной. Метрах в двадцати правее острия, на краю, росла невысокая разлапистая ёлка. И нижние лапы у неё были чистые. Тёмные, без снега, будто кто-то их стряхнул.

Лось под ёлку не полезет. Заяц снег не обобьёт. А вот человек, который ночью заползал под неё на брюхе, — запросто.

Минут двадцать я как зачарованный пялился на эту ёлку. Искал хоть какие-то признаки живого присутствия. В фильмах часто, кстати, показывают, как один стрелок другого вычислил по пару изо рта.

Ага. Щас. Любой мало-мальски опытный снайпер зимой дышит в воротник. Или в рукавицу.

Ещё минут через тридцать стало понятно: ждать, пока он сам себя выдаст, можно до вечера. А вечером мы окажемся в сильно неравноценной позиции. У фрица хорошая оптика, а у меня трёхлинейка и Цейсс, который с наступлением темноты утратит всю свою актуальность. Значит, надо, чтобы немец выстрелил сейчас. Первым.

Я посмотрел в окоп, сначала налево, потом направо. Шапка Рябова так и валялась неподалеку. Рядом, у стенки, лежала его противогазная сумка. Аккуратный был мужик, ничего не скажешь. Противогазы половина роты повыкидывала ещё под Москвой, а сумки приспособила под сухари. Рябов свой донёс до самой Дубровы.

Вытащил противогаз из сумки, отвинтил от коробки гофрированную трубку. Чуть больше полуметра. Хватит.

Шапку пристроил в бойнице, поглубже, в тень. Так, чтобы с поля виднелся только край меха. Конец трубки подсунул под ухо шапки. Сам сел на корточки левее, под бруствером, взял второй конец трубки в рот.

Штыком проковырял в бруствере щель в полуметре от бойницы. Узкую, в ладонь шириной, чтобы уместились рядом ствол винтовки и одна труба бинокля. Туда же пристроил винтовку. Прицел — на четвёрку. Мушку свёл под нижнюю лапу той самой ёлки, чуть выше положенного: на морозе пуля ляжет ниже.

Втянул воздух носом и выдохнул его в трубку.

Из-под меха шапки в бойнице выползло белое облачко. Повисело и растаяло.

Тут вот в чём дело: стрелок стопроцентно ожидает от нас каких-то действий. Он может понимать, что мы перенесём пост, а может недооценивать русских и подумать, что просто сменим караул. В любом случае на морозе от живого человека исходит пар. Можно сколько угодно высовывать шапку или каску, ни один профи на неё не поведётся. Потому что не парит.

Снова вдохнул, выдохнул. Медленно, ровно. Так дышит часовой, которому холодно, скучно и до смены ещё час.

Глянул в бинокль. Опять пустил парку. Снова глянул.

Десять минут. Пятнадцать. Губы к резине примёрзли, ноги перестали ощущаться где-то на десятой минуте. Если немец давно ушёл, я полный идиот. Сижу полчаса в пустом окопе и дышу в противогаз.

Вдох. Выдох.

Шапку в бойнице подбросило.

Пуля с хрустом ушла в заднюю стенку окопа, мёрзлая земля сыпанула мне за шиворот. В полуметре от моей головы.

А через поле уже катился хлопок.

В бинокле, под чистой ёлкой, с нижней лапы сорвалась снежная пыль. И следом, у самой земли, расплылось белое облачко.

Выдохнул, гад. После спуска все выдыхают.

Быстро швырнул бинокль в снег, приклад прижал к плечу. Мушка — под лапу, где только что таяло облачко.

Сейчас он смотрит в прицел на бойницу. Проверяет, свалилась шапка или нет. Передёргивает затвор. Две секунды. Может, три. Отлично. Мой ход.

Я нажал на спуск. Выстрел толкнул в плечо.

Схватил бинокль. Под ёлкой что-то тёмное медленно съехало вниз, на снег, и замерло. Лапа качнулась, осыпала остатки снега.

Больше под ней ничего не шевелилось.

Первым прибежал Савельев. Пригибаясь, с винтовкой наперевес. Физиономия у него была взволнованная и даже, наверное, испуганная. Так-то не прошло и часа, а я уже уложил снайпера. О чём пока никто не знает. В любом случае никому в голову не приходило, что студент снимет немецкого стрелка за столь короткое время.

Для конспирации, может, и стоило потянуть, но тут есть другая проблема. Со своими играми в счастливчика-студента я мог реально упустить фрица.

— Студент! Живой? — Савельев хлопнул меня по плечу, тряхнул разок. — Два выстрела было!

— Живой. — Я улыбнулся максимально наивно. — Первые фрица, второй мой. Вроде попал.

— Да ладно, — не поверил Савельев. — Точно?

— Похоже на то.

Бинокль я успел сунуть за пазуху, под простыню. Шапку Рябова с дырой посередине бросил на дно окопа, трубку вернул в сумку. То есть никаких следов подготовки не имелось. Недоверие Савельева можно понять.

Минут через десять в окопе стало тесно. На выстрел прискакали Лихой, Гордеев и, само собой, Хорёк. Куда ж без него.

— Ну? — коротко спросил комбат.

— Шевельнулось там что-то под ёлкой, товарищ капитан. — Я продолжал улыбаться и смотреть на окружающих чистым взглядом праведника. — Правее мыска. Я и пальнул. Думаю, убил снайпера.

Гордеев глянул в бойницу. Осторожно, сбоку.

Я стоял рядом. Молчал и активно думал.

Рябова фриц снял в сумерках. С четырёхсот метров. В голову. Оптика, что у немцев сейчас ходит по ротам, полуторакратная. С ней так не выйдет. Значит, у этого была своя. Охотничья или спортивная, четырёхкратная, не меньше. С такой на войну идут те, кто с ней с детства не расставался.

И лежит она сейчас под ёлкой. На хрен не нужна мёртвому фрицу, но очень нужна мне.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться, — позвал я комбата. — Там, в лесу, у мёртвого немца винтовка с оптикой осталась. Разрешите сползать?

— Отличная идея, боец, — оживился Хорёк, не дожидаясь ответа Гордеева. Шагнул вперёд. — Только одного я тебя к немцам не отпущу. Вместе сползаем.

А потом улыбнулся. Так улыбнулся, что мне сильно стало не по себе.

Гордеев думал недолго. Секунд десять. Посмотрел на поле, на меня, на Хорька. На Хорька, пожалуй, дольше всего. Желание особиста ползти с красноармейцем в лес комбата явно удивило.