Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

Винтовка лежала рядом, у правой руки снайпера. Армейский карабин, Маузер, приклад потёртый, отполированный ладонями. А вот прицел на нём стоял не армейский. Длинный, тёмный, на высоких кронштейнах, подогнанных явно не на заводе. Цейсс. Четырёхкратный, охотничий. Такой ставят, чтобы бить косулю на рассвете. Или, как выяснилось, людей.

Угадал я, значит. Свой прицел. Привёз с собой.

Хорёк тем временем работал. Быстро, сноровисто, ничего не пропуская. Нагрудные карманы, подкладка, голенища. Солдатская книжка. Бумажник с фотографией: женщина и двое детей на фоне дома с высокой крышей. Письма, перетянутые бечёвкой. И маленький блокнот в клеёнчатой обложке.

Хорёк раскрыл солдатскую книжку.

— Беруф. Ревирфёрстер, — медленно прочёл особист вслух.

Немецкий, кстати, Хорьку не мешало бы подтянуть.

Лесничий. Егерь, значит. Опять я угадал.

Пряхин сунул книжку за пазуху. Раскрыл блокнот. Полистал.

На страницах не было написано ни слова. Только нарисованы аккуратные короткие чёрточки, карандашом. По четыре в ряд, пятая поперёк. Как в тюрьме считают дни.

Хорёк хмыкнул, закрыл блокнот.

— Тридцать один, — сказал он. — Последняя свежая. Карандаш даже не затёрся.

Рябов. Тридцать первый.

Хорёк ещё раз глянул на немца. На рану над бровью. Потом сделал то, чего я от него не ждал. Хотя должен был. Пряхин тот еще параноик.

Особист выбрался из-под ёлки, отполз метра на три вперёд, на самый край опушки. Лёг на живот и посмотрел обратно, на ёлку. Изучал, как её видно с нашей стороны.

Лапы. Тень. Тёмная щель у самого снега, в ладонь шириной. И больше ничего.

Хорёк лежал так секунд десять. Потом развернулся, посмотрел на деревню. Прикидывал. Я видел, как он просчитывает расстояние, ищет щель, из которой прилетел мой выстрел, пытается понять, гад, каким чудом студент вообще попал в фрица.

Однако вслух особист ничего не сказал. Закончил свои манипуляции, вернулся.

— Винтовку бери, Чайка, — сказал он ровно. — Твоя добыча.

Я взял. Карабин оказался короче нашей трёхлинейки, а по весу почти такой же. Прицел сидел на нём как влитой.

В этот момент откуда-то из глубины леса, у нас за спиной, донёсся звук. Негромкий. Скрип снега под сапогами. Потом ещё один. Потом приглушённый голос, короткая немецкая фраза.

Хорёк замер. Медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел в чащу.

К нам приближались фрицы. Несколько человек.

Я ужом нырнул под ёлку. Хорёк, надо отдать ему должное, сообразил ещё раньше и уже лежал по другую сторону от мёртвого немца, вжавшись в снег. Лапы опускались почти до земли, соответственно, если никто не полезет под дерево, то нас и не увидят. Другой вопрос, есть ощущение, что под дерево как раз немцы заглянут в первую очередь. Снайпер же их. Хотя стрелок может и не отчитываться остальным о своей позиции.

В любом случае эта чёртова ель сейчас единственное более-менее надёжное укрытие.

Мы, конечно, могли бы с Хорьком на пару поиграть в героев. Кинуться навстречу фрицам и положить их в рядок. Только это уже будет не героизм, а полная дурость. Во-первых, не знаем, сколько конкретно идёт немцев. По звукам не меньше двух. Во-вторых, непонятно, не двигаются ли следом за ними ещё. Да и потом, лишний шум нам сейчас точно ни к чему.

Особист думал, похоже, точь-в-точь как я. По крайней мере, он в герои точно не рвался, лежал, замерев, как любимый опоссум Кузьмича. Наблюдал из-за еловых лап.

Скрип становился всё ближе. Минуты через две между стволами мелькнули фигуры. Четверо. Шли гуськом, по натоптанной в глубине леса тропке, особо не таясь. Видимо, считали лес своей территорией. Думали, русские сидят в деревне и носу сюда не кажут. В общем-то, до сегодняшнего утра так оно и было.

Первым шагал офицер. На груди бинокль, на боку планшет, погоны серебряные, без звёздочек, с красной окантовкой. Лейтенант. Артиллерист. Окантовка такая же, как у Бреннера. За ним плёлся связист. Этот тащил на ремне через плечо телефонный ящик. За спиной у него висел карабин. Замыкали шествие двое солдат с винтовками наперевес, в касках, натянутых поверх подшлемников.

Хорёк медленно поднял руку и тихонько тюкнул меня пальцем по темечку. Привлекал внимание. Я очень осторожно повернул голову, посмотрел на него. Между нами лежал дохлый фриц, и все эти движения были крайне неудобными.

Пряхин показал подбородком на офицера, потом сжал кулак и легонько стукнул им по снегу. Мол, этого берём живым.

Ну конечно. Для особиста живой немецкий офицер с планшетом дороже десятка мёртвых. Только вот тащить нам его потом двести метров лесом и ещё четыреста ложбиной, днём, по снегу… Хорёк об этом, похоже, не думал. Или думал, но ему было плевать.

Немцы тем временем добрались до вывороти. Лейтенант с тихой бранью полез в нору под корнями, сразу устроился там с биноклем. Связист опустился рядом на колено, снял с плеча ящик, принялся откручивать клеммы. Один солдат встал за ближайшей к вывороти елью, лицом в глубину леса, как положено часовому. А второй потоптался, покрутил головой и вдруг направился в нашу сторону. Прямо к ёлке, где мы лежали дружным трио: я, Хорёк и снайпер.

— Ich schau mal nach dem Jäger (Гляну, как там егерь), — бросил он через плечо.

Вот чёрт. Значит, они в курсе, что тут на позиции притаился стрелок. А я, наивный, надеялся, что пронесёт. Ну да, ну да… Не с нашим, как говорится, счастьем.

Солдат шёл не торопясь, проваливаясь в снег по щиколотку. Десять метров. Восемь. Пять. Я медленно, сантиметр за сантиметром, повёл стволом трёхлинейки вправо, туда, где за елью маячил часовой. Его надо класть первым.

Хорёк бесшумно вытянул из-за голенища нож. Тот самый, которым резал занавеску. Без суеты, плавно, как достают ложку из кармана.

Немец нагнулся, ухватился за край лапы и потянул её вверх.

Мда… Ситуация, как говорится, поганая, но рожа у фрица стала такая удивлённая, что я еле сдержал смех.

Глаза фашиста округлились, рот открылся. Крикнуть он не успел. Хорёк выбросил руку, сгрёб его за ворот шинели и рывком втащил под ёлку, прямо на себя. Нож вошёл под челюсть. Немец захрипел, засучил ногами по снегу и обмяк.

Все, кто находился у вывороти, конечно, услышали и хрип, и шум.

— Kurt? Was ist los? (Курт? Что там?) — Часовой высунулся из-за ели и вскинул карабин.

Я выстрелил сквозь лапы. С двадцати метров не