Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

Связист вскочил. Бросил ящик, рванул из-за спины карабин. А Хорёк в этот момент как раз выбирался из-под ёлки, пытаясь отпихнуть мёртвого Курта. Связист быстро оценил ситуацию, а потом, недолго думая, направил карабин ровненько в особиста.

Затвор я передёрнул быстрее, чем положено студенту. Ну и чёрт с ним. Сейчас не до маскировки.

Выстрелил.

Связист осел на колени, потом завалился набок. Карабин так и остался у него в руках.

Хорёк уже справился с Куртом и прыжками нёсся к вывороти. Пригнувшись, зигзагом, от ствола к стволу, как будто всю жизнь только этим и занимался. Лейтенант в норе барахтался, пытаясь развернуться в тесноте между корнями, и дёргал застёжку кобуры. Немецкая кобура — штука красивая, но для боя дурная: пока клапан отстегнёшь, тебя три раза пристрелят.

В общем-то, выбраться наружу лейтенант успел, а вот кобура подвела. Хорёк оказался быстрее. Он навалился сверху, коротко ударил фрица рукоятью пистолета по запястью, потом за ухо. Немец ткнулся лицом в снег и затих.

— Хенде хох, сука, — сказал Хорёк. С таким произношением, что даже мне стало смешно.

Скрутил он немца секунд за десять. Колено в спину, руку на излом, пистолет из кобуры — себе за пазуху. Ножом отхватил кусок провода и стянул лейтенанту запястья за спиной. Рукавицу самого немца сунул ему в рот. Действовал особист, надо признать, чисто, умело, без суеты.

То, как он заломал фрица, сильно напоминало работу ментов. Хороших ментов, грамотных. Угрозыск, мать его. Теперь в этом не сомневаюсь ни капли.

Пока Пряхин возился с пленным, я дослал в магазин два патрона и держал на мушке тропку, по которой пришли немцы. Лес молчал. Но это ненадолго: выстрелы в лесу слышно далеко.

Хорёк поднял голову. Глянул на мёртвого связиста, на карабин в его руках. Потом посмотрел на меня. Ничего не сказал, только коротко кивнул. Типа поблагодарил.

Из глубины леса донёсся крик. Потом второй, дальше. Кто-то кого-то звал. Перекликались. Шли сюда.

— Уходим, Чайка. Быстро.

Хорёк рывком поставил лейтенанта на ноги, отвесил ему такую пощёчину, что тот сразу перестал изображать бесчувственное тело и вытаращился на нас круглыми глазищами. Планшет Пряхин повесил на себя.

Маузер егеря я закинул за спину, трёхлинейку оставил в руках. Ну а потом мы рванули. Буквально. Прятаться и скакать от ёлки к ёлке смысла не было. Голоса становились всё громче. Похоже, наша возня уже далеко не тайна для остальных фрицев. Они где-то рядом. Сами топочут, как стадо взбесившихся лосей, и окликают друг друга. Соответственно, от хруста снега под нашими ногами уже ни холодно ни жарко. Надо как можно быстрее добраться до ложбины. Там прикроет Гришин.

Хорёк гнал лейтенанта впереди себя. Немец поначалу упирался, пару раз нарочно падал в снег, видимо надеясь, что русские устанут его поднимать и бросят. Не на того напал. Вырвать немецкого офицера из рук Хорька теперь не сможет никто.

Особист перехватил связанные руки пленного, задрал их вверх, за спиной. Лейтенанту пришлось согнуться в три погибели и семенить вперёд, иначе плечи выворачивало из суставов. Пыхтел он при этом сквозь рукавицу так, что слышно было, наверное, в Дуброве. Зато шёл. Быстро шёл.

Мы уже почти выбрались к ложбине, когда сзади, в районе вывороти, несколько голосов громко загавкали. Нашли, значит, своих. Сейчас разберутся, что к чему, увидят следы и побегут за нами. А там такие следы, их только слепой не увидит.

До ложбины в итоге добежали минут за пять. Хорёк с лейтенантом скатились с края по склону и рухнули на дно. Я задержался наверху, за ёлкой. Глянул вниз, вдоль ложбины, на сараи.

И мне очень не понравилось то, что я увидел.

Ложбина тянулась от леса к деревне почти прямо, как по линейке. С поля её не видно, это правда. А вот отсюда, с опушки, она лежала как на ладони. Вся, от начала до самых сараев. Сейчас фрицы выйдут на край леса, глянут вниз, и наша спасительная ложбина превратится в тир. Мы в нём будем в роли мишеней. Ползущих. С пленным на буксире.

Гришин и пулемёт — это, конечно, хорошо, но мы не знаем, сколько фрицев бегут сзади. Кто-то спрячется, когда Гришин ударит, а кто-то из засады неплохо постреляет по нашим, прости господи, задницам.

Значит, на краю их надо придержать. Хотя бы на пару минут, пока Хорёк не дотащит немца до воронки, где ложбина сужается.

— Идите, товарищ младший лейтенант, — сказал я. — До воронки и не останавливайтесь. Тут постою немного, потом догоню.

Хорёк поднял голову. В глазах у него мелькнуло что-то нехорошее. Я прекрасно понял, что именно. Красноармеец Чайка остаётся один у немецкого леса. Без присмотра. Тот самый случай, ради которого особист вообще сюда полз.

— Да на хрена мне бежать к немцам, — прошипел я. — Вы до сих пор думаете, что нас догоняют мои друзья? Сами видели и снайпера, и тех, что я сейчас положил. Странная история для диверсанта — пачками бить фрицев.

Пряхин помедлил ещё секунду. Потом кивнул, рывком поднял лейтенанта на ноги и погнал его вниз, по дну ложбины, в сторону деревни.

Я лёг за ствол ёлки. Пристроил трёхлинейку на корень. Маузер стянул со спины и положил рядом в снег: мешал.

Они появились минуты через две. Сначала один, потом сразу трое, потом ещё. Шли цепью, от дерева к дереву, грамотно, не толпой. Человек восемь. Первый уже почти дошёл до края, остановился метрах в восьмидесяти от меня. Глянул вниз, на ложбину. Вскинул руку.

— Da! In der Senke! (Вон! В ложбине!)

Ну вот и всё. Увидел.

Я выстрелил. Немец, который кричал, сломался пополам и сел в снег. Остальные попадали кто где. Затвор.

Ещё один высунулся из-за ствола, чтобы глянуть, откуда стреляют. Зря высунулся. Выстрел.

Остальные теперь лежали плотно и носа не показывали.

Я тут же откатился на три ствола левее. Дурная привычка всех молодых стрелков — бить с одного места, пока не прилетит. Через секунду по ёлке, за которой только что лежал, хлестнули сразу несколько выстрелов. Кора брызнула, с лап посыпался снег. Вовремя ушёл.

Дослал два патрона. Высунулся из-за нового ствола и выстрелил ещё раз, туда, откуда палили фрицы. Попал или нет — не разглядел, да и неважно. Сейчас мне нужно было не перестрелять их всех, а заставить лежать.

Обернулся, посмотрел вниз. Две фигуры — одна в занавеске, вторая, согнутая, в шинели —