Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

Кстати, думаю, Гордеев по той же причине не рвётся быстрее сообщать в бригаду о языке и просить переводчика. Он, как и я, понимает, что языка сразу заберут. Получится, мы жопу порвали, притащили немецкого офицера, он у нас пару часов в гостях посидит, а потом поедет в другое место. Нам потом самим придётся соображать, что к чему.

В общем-то, выходит, надо подписываться на роль переводчика, но с оглядочкой.

— Товарищ капитан, у меня немецкий только со словарём, — неуверенно произнёс я. — Читаю и перевожу, а в живом разговоре могу немного путаться.

— Словаря, извини, нету, — отрезал Гордеев. — Переводчика раньше ночи не жди. Пока за ним сани до бригады сходят, пока он по такому снегу сюда доберётся… А немец, может, к ночи уже полезет. Так что разбирай, сколько разберёшь.

— Попробую, товарищ капитан, — кивнул я и покосился на особиста.

Тот почему-то выглядел уже не таким довольным. Видимо, ожидал, что студент откажется. То есть его вопрос про язык был очередной проверкой. Вот ведь прилепился, как банный лист.

— А вы чего встали? — рыкнул Лихой на Лопату с Кузьмичом. — Цирк кончился. Марш к окопу, землю долбить. Малой, тебя тоже касается.

Философ с явной неохотой поплёлся к окопу. Ему, судя по физиономии, очень хотелось послушать, как студент будет шпрехать с фрицем. Гришин остался у сарая, при пулемёте. Немца до штабной избы довели мы с Хорьком. Комбат и ротный шли следом.

Пленного усадили на лавку у печки, руки развязали, рукавицу изо рта вынули. Гордеев сел за стол, разложил перед собой содержимое лейтенантского планшета: карту, блокнот, какие-то бумажки с печатями. Лихой пристроился у печки, крутил самокрутку одной левой рукой, ловко, будто всю жизнь так и делал. Хорёк снял наконец свою занавеску, бросил её в угол и сел у окна. Молча. Выбрал позицию наблюдателя.

По идее, всё верно. Епархия энкавэдэшников — шпионы, предатели и прочие враги народа, а не язык, которого взяли тут же, на передовой. Нет, сам Хорёк, думаю, с огромным удовольствием побеседовал бы с артиллеристом, но в присутствии комбата лезть с вопросами Пряхину не по чину. Вот он и сидит. Ждёт своей очереди.

Я встал у стола, рядом с комбатом.

Пленный оказался совсем молодым. Лет двадцать пять, не больше. Длинный, худой, нос с горбинкой, щёки обморожены до красных пятен. На запястьях темнели полосы от провода. Немецкий полевой провод, если разобраться, штука универсальная. Хоть для связи, хоть для чего другого. Сидел лейтенант прямо, держал спину, но пальцы на коленях то и дело сжимались в кулаки и разжимались снова.

— Спроси, как зовут, — сказал Гордеев. — Какая часть.

Я спросил. Медленно и коряво.

Это, кстати, та ещё задачка — хреново говорить на языке, который знаешь почти как родной. Показывать реальный уровень знаний было бы глупо, вот и старался выглядеть не шибко умным. Студент Чайка знать немецкий слишком хорошо не должен. Он же не на инязе учился. По-моему… Думаю, будь это языковой факультет, его бы отправили служить в другое место, вряд ли в пехоту.

При этом понимал: коверкать слова можно. Смысл — нет. От того, что скажет немец, зависит, доживёт ли рота до завтрашнего обеда.

— Ви… хайсен… зи? — выдавил я. И подумав, добавил: — Унд… вельхе… айнхайт?

Немец посмотрел на меня как на говорящую лошадь. Потом медленно и чётко, как маленькому, ответил:

— Leutnant Werner Haas. Name und Dienstgrad. Mehr sage ich nicht. (Лейтенант Вернер Хаас. Имя и звание. Больше ничего не скажу.)

— Говорит, лейтенант Вернер Хаас, — перевёл я. — Больше, говорит, ничего не скажет.

— Не скажет, значит, — вдруг подал голос Хорёк от окна.

Он поднялся, подошёл к столу и вытащил из-за пазухи клеёнчатый блокнот егеря. Раскрыл на последней странице, положил перед немцем. Прямо под нос. Рядом положил солдатскую книжку егеря с фотографией.

— Переведи ему, Чайка. Это записи его товарища, который наших красноармейцев убивал исподтишка. Не в бою, а под прикрытием ёлочки. Тридцать один боец у него вот здесь записан. Последнего этот гад убил сегодня утром. Рябов мужик был со стержнем, в лобовой стрелок умылся бы кровью. Шахтёр, у него дома трое детей остались. — Голос у Хорька был спокойный, ровный, даже ласковый. — И скажи ему, что я сейчас возьму этого «херра» за шиворот и выкину его за дверь. Отдам роте, в которой Рябов служил. Пусть они с ним поговорят. А мы все тут посидим, подождём.

Гордеев покосился на особиста. Брови у комбата чуть дёрнулись вверх, но осекать Пряхина он не стал. Только откинулся назад и сложил руки на груди. Мол, давай, показывай, что умеешь.

Разрешения у комбата Хорёк, конечно, не спросил. Ему и не надо. Особист батальону не подчиняется. Над ним свой особый отдел бригады, а дальше свой наркомат, со своими начальниками и своими порядками. По званию младший лейтенант госбезопасности примерно ровня армейскому старшему лейтенанту, то есть капитану он вроде как младший. Только вертикаль у них разная. Командовать особистом Гордеев права не имеет. Как, впрочем, и особист капитаном. Вот и живут, как два кота на одной крыше: друг друга терпят, но спиной не поворачиваются.

Про троих детей у Рябова, кстати, я слышал впервые. Подозреваю, Хорёк придумал этот факт только что. Но звучало убедительно.

Переводил я слова особиста долго, мучительно, путая падежи и подбирая нужные формулировки. Немец, однако, всё понял прекрасно. Особенно последние предложения. Смотрел он не на меня, а на блокнот. На ровные столбики чёрточек. Губы у него побелели.

— Тридцать один… — сказал Хаас по-немецки. Помолчал. Потом поднял глаза на Хорька. — Was wollen Sie wissen? (Что вы хотите знать?)

Я перевёл.

Хорёк кивнул, будто ничего другого и не ожидал, вернулся к окну.

Дальше пошло быстрее. Гордеев спрашивал, я переводил, немец отвечал. Сначала коротко, потом всё охотнее. Видимо, решил, что раз уж начал, нет смысла тормозить. Я переводил его ответы медленно, с запинками, иногда переспрашивал «вас?» и «битте, лангзам», хотя прекрасно понимал каждое слово с первого раза. Фриц терпеливо повторял.

Картина складывалась паршивая. На мыске, под вывороченной елью, Хаас должен был устроить наблюдательный пункт батареи. Той самой батареи, у которой позавчера мы отобрали три гаубицы. Своих гаубиц у неё теперь осталось мало, зато ей придали миномёты. Завтра