Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

Тот, кто звонил, работал на нас. Сначала лишил немецкую батарею связи, а утром фрицы полезли за лёгкой добычей и получили по зубам. Немецкий шпион такой услуги Красной армии не окажет. А советский боец, который говорит по-немецки как немец и душит офицеров проводом, — это уже из какой-то совсем другой оперы.

Хорёк помолчал секунд пять, потом велел:

— Скажи ему, что Бреннер мёртвый.

— Бреннер… тот, — «обрадовал» я фрица.

Хаас закрыл глаза. Губы у него шевельнулись, но слов я не разобрал. Молился, может. Или ругался. Чёрт его разберёт.

Хорёк развернулся, пошёл к двери, открыл её.

— Часовой!

В избу сунулся боец с винтовкой.

— Немца — под замок, — приказал Пряхин. — В баню. Глаз с него не спускать.

Хаас поднялся сам, не дожидаясь перевода. Понял, о чём идёт речь. Направился к выходу. Хорёк пропустил фрица, обернулся, посмотрел на меня мрачным взглядом и сказал без всяких усмешек:

— Плохо ты, Чайка, по-немецки говоришь. Так плохо, что прямо даже хорошо.

Затем переступил порог и тоже вышел на улицу.

Из избы я вышел не сразу. Постоял минут пять, подождал. Выскакивать следом за Хорьком не хотелось. Ещё решит, что студент рванул оправдываться.

«Так плохо, что прямо даже хорошо»… Какой смысл особист вложил в эту фразу, гадать можно до морковкиных заговен. Однозначно можно сказать лишь то, что Пряхин сообразил — студент понимает больше, чем переводит. Вопрос в том, какие выводы он из этого сделает. Радует одно: при том раскладе, который получился с Бреннером и фрицами, в предатели меня записать точно не получится.

Ладно. С Хорьком разберёмся потом. Сейчас имелось дело поважнее.

Стянул с плеча маузер, открыл затвор. Один патрон в стволе, три в магазине. Всё. Четыре выстрела на завтрашний день, а день этот обещает выдаться очень напряжённым.

Подсумки егеря так и остались на покойнике. С мыска мы уходили бегом, с пленным на буксире и фрицами на хвосте, тут уж не до хозяйства. Хорёк успел выгрести у снайпера документы, я прихватил карабин, на этом сбор трофеев закончился.

Можно, конечно, плюнуть на всё и воевать трёхлинейкой Рябова. Патронов к ней в батальоне сколько угодно. Только трёхлинейка без оптики. А на маузере стоит четырёхкратный «Цейсс», с которым завтра я смогу разглядеть, у кого из фрицев серебро на погонах, а кто тащит на горбу пулемёт. Перекинуть прицел на нашу винтовку не выйдет: кронштейны егерь подгонял под свой карабин. Значит, нужны немецкие патроны. Семь девяносто два.

Где их взять, тоже понятно. У Гришина. Немецкий пулемёт использует ровно тот же патрон, что и немецкая винтовка. Фрицы — народ практичный, под каждую железку отдельный калибр не придумывают. Сложность в другом. Над пулемётными лентами, добытыми потом и кровью, Гришин трясётся, как Кощей над златом. Просто так не отдаст.

И провернуть всё надо быстро. Утром комбат снял меня с постов и работ, но приказ этот действовал ровно до смерти снайпера. Сейчас стрелок лежит под ёлкой, задача выполнена. Как только Лихой об этом вспомнит, особая задача кончится и начнётся обычная военная рутина.

Закинул карабин обратно за спину и вышел на крыльцо.

Батальон готовился к завтрашнему дню. Без суеты, но плотно, как готовятся люди, которым сказали: ну что, ребятушки, скоро придёт злой фриц и будет пытаться нас убить. Хотя толком никто, кроме комбата, Лихого, Хорька и меня, пока ничего не знал. С остальными ротными Гордеев ещё не говорил. Однако бойцы — народ простой, сообразительный, сразу улавливают, куда дует ветер. Особенно когда к штабу на глазах у всех приводят пленного офицера, а потом комбат выходит из избы мрачнее тучи и хромает к связистам чуть ли не бегом.

За штабной избой дымила кухня. Старшина подгонял повара: обед велено раздать засветло. Правильно. Кто знает, когда ещё удастся поесть.

Связисты продолжали тянуть провода, теперь от штаба. Три штуки, к каждой роте своя. Один разматывал катушку, второй цеплял провод на колышки вдоль плетней, чтобы не путался под ногами. Вчера телефон в Дуброве имелся только у комбата, для связи с бригадой. Сегодня Гордеев, похоже, решил: бегать завтра с донесениями под огнём — удовольствие сомнительное. И посыльных быстро перебьют, и время потеряешь.

В перевёрнутом окопе обосновалась пулемётная рота. Командир взвода, мужик в годах, в полушубке, сидел на дне окопа с фанеркой на коленях и что-то на ней чертил. Наводчик глядел сбоку от бойницы, не высовываясь, и диктовал: мысок — четыреста, воронка на тропе — двести пятьдесят, край ложбины — триста.

Ясно. Карточку огня составляют. Ориентиры, дальности, сектора. Утром прикидывать на глаз будет некогда, а тут глянул в фанерку, выставил прицел и бей. Командир пулемётчиков, видать, воюет не первый месяц.

На задворках миномётчики долбили ниши под ящики с минами. Ефимов крутился рядом и активно пытался принимать участие, хотя, судя по хмурым лицам миномётчиков, никто его об этом не просил.

У гаубиц тоже наметилось шевеление. Лейтенант из бригадного дивизиона, тот самый, с обмороженным носом, гонял своих артиллеристов: снег от станин откидать, корзины пересчитать, чехлы со стволов снять. Интересно. То ли увозить собираются, то ли решили, что немецкие снаряды не должны лежать без дела. Лопата насчитал сорок корзин, шесть мы потратили на фугасы. Значит, тридцать с лишним. Неплохо…

Проблема только в одном: в ближнем бою от гаубиц толку нет. До опушки, где мы встретились с фрицами, от наших окопов метров четыреста. Пятнадцатисантиметровый снаряд на таком расстоянии накроет осколками и немцев, и нас заодно. Бить можно только вглубь леса, туда, где фрицы будут собираться перед атакой. Надеюсь, комбат сообразит, как использовать эту козырную карту.

Справа, по огородам, соседняя рота углубляла немецкие ходы сообщения. Людей там было побольше, чем у Лихого. Ненамного, но побольше. А мимо колодца топала колонна. Третья рота, судя по числу, самая целая в батальоне. Шла на противоположный край деревни, туда, откуда вчера нам в тыл зашли немецкие пушкари. Комбат, похоже, сделал правильные выводы. Дуброву можно обойти, и фрицы об этом прекрасно знают.

Если сложить всё, что я видел, батальон наш выглядел следующим образом. Три стрелковые роты, из которых наша самая потрёпанная. Пулемётная рота с «максимами».