Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

Немцев, по словам Хааса, столько же. Только отдохнувших и с батареей за спиной. Арифметика паршивая. Хотя и не безнадёжная. Сидеть в окопе и отбиваться всегда легче, чем идти на этот окоп через поле. Другой вопрос: когда атакуешь, то двигаешься вперёд, когда защищаешься — сидишь на месте. К тем фрицам, которых мы пинком под зад отправим восвояси завтра, присоединятся новые. А я очень надеюсь, что отправим.

Окоп роты Лихого тянулся от ложбины к крайним сараям. Бондаренко ходил вдоль него с ломом и показывал, где углублять. Кузьмич с Лопатой долбили ячейки, Малой выкидывал наверх мёрзлые комья. Медведь таскал от полуразваленного сарая брёвна, по два за раз, и складывал их у угла, где ложбина выходила к деревне. Остальные тоже были при деле.

Стоило мне приблизиться, сразу уткнулся в Лихого. Он как раз выбирался из окопа. Видать, шёл к штабу, на совещание ротных. Глянул на меня, хотел что-то сказать, но махнул рукой и двинул дальше. Очень хорошо. Минут двадцать, значит, у меня есть.

Гришин устраивался у того самого сарая, откуда прикрывал нас в ложбине. Брёвна Медведя шли как раз ему, на перекрытие. Сам пулемётчик сидел на ящике, разложив на коленях ленту, и протирал тряпкой патрон за патроном. Пулемёт стоял рядом, на бревне, укрытый плащ-палаткой. Как барышня шалью.

— Здорово, Гришин, — сказал я.

— Ну здорово. — Пулемётчик даже головы не поднял. — Чего надо?

— С чего ты взял, что мне что-то надо?

Гришин оторвался от своего дела, посмотрел на меня, усмехнулся.

— Так ты, студент, если появляешься, непременно что-то происходит. Несколько дней воюешь, а уже, гляди, какая вокруг тебя суета.

Он помолчал, затем перевёл взгляд на карабин за моим плечом, прищурился:

— Ага. Ясно. Патроны.

Сообразительный. Это хорошо, объяснять долго не придётся. И плохо: торговаться будет до последнего.

— Немецкие же, — кивнул я на ленту. — У твоей машинки такие же.

— Такие же, — согласился Гришин. — И чего?

— Поделись. Штук тридцать.

Гришин прижал ленту к груди. Обеими руками. Как мамаша младенца, которого вот-вот утащат цыгане.

— Тридцать⁈ Ты, студент, совсем умом тронулся? Мне патроны никто не подвезёт. «Максимам» вон из бригады цинки тащат, а моей немке — шиш. Что у фрицев отнял, то и сгодилось. А она знаешь какая прожорливая. Вон, как наш Соломин, когда ему каши насыпают в котелок. Пара взмахов ложкой — и котелок уже пустой. Так и моя фрау. Одна очередь — и полленты как корова языком слизала.

— Я всё слышу, — прогудел Медведь, сбрасывая у сарая очередные брёвна. — В здоровом теле здоровый дух. Зато я немецкий пулемёт бабой не называю. А ты ему вообще имя дал. Марта…

Медведь басовито засмеялся.

— Марта… — повторил он. — Ещё женись на нём, дурной.

Ну вот, теперь и с Медведем познакомился. Соломин он, оказывается.

— Техника, она любит вежливое обращение, — ничуть не смутился Гришин. — Что наша, что немецкая. А Марта не виновата, что у неё хозяева такие сволочи.

Медведь остановился, посмотрел на Гришина, хмыкнул и пошёл за новыми брёвнами.

— Слушай, понимаю, ситуация сложная, — начал я с другого боку. — Но у тебя скоро будет возможность пополнить запасы. Завтра, глядишь, фрицы всё сами принесут. И ленты, и коробки. Как атака начнётся, гаси их по полной программе, я помогу собрать всё, что надо.

— Это если отобьёмся, — мрачно заметил Гришин.

— А если не отобьёмся, патроны тебе всё равно без надобности, — парировал я.

Гришин прищурился. Посмотрел на меня с подозрением, будто пытался понять, шучу или нет. Потом фыркнул и покачал головой.

— Ну ты, студент, и утешил. Спасибо, родной. Прям на душе полегчало. — Он вздохнул. — Ладно. Десяток.

— Двадцать пять.

— Пятнадцать, и вали отсюда.

— Двадцать. И мои наркомовские сегодня — твои.

Гришин задумался. Секунд на пять. Судя по физиономии, внутри у пулемётчика шёл нешуточный бой.

— Все наркомовские? — уточнил он.

— Все.

— Двадцать, — сдался Гришин. — Только трассеры не проси. Не дам. Я по ним поправку беру.

— Да мне они и даром не нужны.

Чистая правда, между прочим. Трассер для снайпера — всё равно что фонарик на лбу. Сам свою позицию показываешь.

Гришин отщёлкнул от ленты хвост и принялся выдёргивать патроны из звеньев. По одному, с таким лицом, будто провожал на фронт родню.

— Фриц-то чего, раскололся? — спросил он, не отрываясь от дела.

— Ротный скажет, — тактично ответил я. Не моё дело доносить красноармейцам то, что должен рассказать им Лихой.

— Ишь ты. Секреты у него. — Пулемётчик хмыкнул. — Да и так понятно. Что ж мы, дураки, что ли? Ждём в гости этих гадов.

Я забрал патроны, пересчитал. Добил магазин маузера, остальные рассовал по карманам шинели. Итого двадцать четыре. Не густо. Но если стрелять с умом, на завтра хватит. Трёхлинеечка родная тоже под боком. Буду как ковбой, с обеих рук.

Подумал, не удержался и хохотнул вслух. Надо же, какая чушь приходит в голову.

— Чайка! — гаркнул из окопа Бондаренко. — Ты чего там гогочешь? Хорош лясы точить! Лом в руки и марш сюда!

Ну вот. Про это и говорил. Военная рутина, мать её так.

Лом Бондаренко вручил мне лично. Из рук в руки, с таким видом, будто выдавал орден. Показал место: последняя ячейка у сараев и рядом ниша под гранаты. Потом постоял, посмотрел, как я примеряюсь, крякнул и потопал дальше вдоль окопа, гонять остальных.

Я глянул на лом в своих руках, мысленно усмехнулся. Вот как выходит. Думал, ничего такого мне больше не светит. Ан нет. Вот она, родная армия, хоть и образца 1942 года. Взялся за дело.

Земля промёрзла на полметра, не меньше. Сверху снег, под ним корка, а дальше сплошной камень. Лом отскакивал со звоном и неприятно отдавал в ладони, которые у меня и без того саднили со вчерашнего. Отбивал по куску величиной с кулак, Малой выгребал крошево лопаткой и швырял на бруствер. Через десять минут спина под шинелью взмокла, через двадцать я уже искренне ненавидел и этот окоп, и лом, и лично Бондаренко.

Лихой, надо отдать ему должное, придумал всё толково. Окоп не углубляли сплошняком, на это ушла бы неделя. Долбили ячейки там, где завтра встанут стрелки, а между ними ниши под гранаты и патроны. От окопа к сараям ротный велел прокопать ход сообщения. Неглубокий, по пояс, зато раненых можно вытаскивать и патроны подносить, не высовываясь. Видно, что Лихой уже прокрутил завтрашний