Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

Ротный хмыкнул:

— Комбат сказал, что бригада людей с языком по всем батальонам ищет. Разведотдел запросы шлёт. Своих немцев ещё осенью из армии повычистили, теперь хоть объявление в газете давай. Вот знал бы ты немецкий, Чайка, получше, глядишь, ценным кадром стал бы.

Сказал он это вроде в шутку, только посмотрел очень серьёзно. Долго, внимательно, будто прикидывал что-то своё. Потом отвернулся.

— Всё. По местам. Через полчаса обед.

Бойцы разошлись. Я вернулся к ячейке и снова взялся за лом. Но слова ротного упорно сидели в голове занозой.

Своих немцев, значит, вычистили. Логично, если подумать. Сорок первый год, враг у Москвы, кому охота держать на передовой человека с фамилией Шмидт. А теперь выясняется, что воевать с немцами, не понимая по-немецки ни слова, тоже не очень удобно. Где-то в разведку пойти, где-то пленного допросить надо. Немецкий в Красной армии сейчас — товар дефицитный. Как сахар. Как валенки нужного размера.

Этот самый дефицит у меня имеется. Немецкий такой, что любой берлинец позавидует. А я старательно изображаю недоучку. И вот вопрос: не пересмотреть ли мне свою тактику?

Обед, как и обещал старшина, раздали засветло. Кулеш с салом, такой, что ложка стоит, и по ломтю хлеба на брата. Ели прямо в окопе, кто на корточках, кто стоя, привалившись к стенке. Котелки на морозе парили, и над нашим краем Дубровы повисло белое облачко, будто там затеяли топить баню.

Медведь, он же Соломин, управился первым. Пара взмахов ложкой — и котелок пустой. Гришин, надо признать, ни капли не соврал.

Потом старшина начал раздавать наркомовские. Отпускал он их, как и прежде, на списочный состав, так что норма вышла щедрая. Я дождался своей кружки, поднялся и двинул к сараю, где на корточках устроился Гришин.

Подошёл, протянул пулемётчику кружку:

— Держи. Как договаривались.

Гришин принял её двумя руками. Посмотрел на содержимое, потом на меня.

— Слово держишь, студент, — сказал он с уважением. — Молодец.

— Это что ж делается… — Лопата аж ложку опустил. — Свои кровные наркомовские за здорово живёшь! За что, студент?

— За патроны, — коротко ответил я.

— Тю… — философ махнул ложкой. — За патроны! У нас в деревне мужик за патроны однажды…

— Ешь, Иванченко, — оборвал его Кузьмич. — Остынет.

Гришин немного отпил, крякнул, а остаток бережно перелил во фляжку. На утро, для сугреву. Мудрое решение.

Наркомовских, кстати, было совершенно не жаль. Мне водка сегодня всё равно ни к чему. Голова завтра нужна ясная. Да и тело у Чайки к спиртному, подозреваю, непривычное. Студент, отличник, мамин сын. С трёх норм его к утру можно хоронить и без всякого фрица.

Когда стемнело, Бондаренко разогнал бойцов, кроме часовых, по избам. Греться и спать, пока можно. Через несколько часов, соответственно приказу ротного, тёплые избушки придётся покинуть и перейти в окопы.

Мы дружно отправились в дом, который ближе всех к ложбине. Красноармейцы повалились на пол кто куда. Гришин уснул первым. Лопата ещё пытался рассказывать Малому про какую-то тётку из соседнего села, но с каждой фразой всё тише, пока не захрапел прямо посреди своего повествования.

Мне спать не хотелось. Да ещё вспомнил про письмо, которое в первый день нашёл в кармане гимнастёрки. Решил: самое время прочесть.

На столе коптила лампа из снарядной гильзы. Огонёк крохотный, но читать можно, если пристроиться совсем рядом. Я подсел к свету, вытащил из нагрудного кармана треугольник.

Начал с обратного адреса. Москва, Красная Пресня, улица, дом, квартира — всё это мне ровным счётом ничего не говорило. Отправитель — Чайка Е. А.

Е. А. — это у нас кто? Елена Андреевна? Евгения Алексеевна? Екатерина Аркадьевна? Вариантов, как говорится, масса.

Треугольник разворачивался неохотно, бумага на сгибах протёрлась почти до дыр. Тетрадный лист в клетку, исписанный химическим карандашом. Почерк мелкий, с аккуратным наклоном. Учительский.

'Лёшенька, родной мой!

Получили твоё письмо от второго числа. Читали с папой вслух два раза, а потом папа ещё сам перечитывал, думал, я не вижу. Ты пишешь, что кормят хорошо и что тебе тепло. Горе ты моё, я ведь знаю, ты всегда так пишешь. Ты и из пионерлагеря писал, что всё хорошо, когда лежал там с ангиной.

У нас всё по-старому. Дома холодно, но папа раздобыл буржуйку, и в кухне теперь можно жить. Карточки отовариваем, не голодаем, не думай. Тревоги теперь редко. Папа опять читает лекции, в аудитории человек двенадцать, но, говорит, зато все слушают.

Вчера на Пресне встретила Володю Ларионова, помнишь, из твоего класса, ещё по той школе. Он уезжает на курсы переводчиков. Спрашивал о тебе. Я сказала, что ты на фронте. Он очень удивился. Говорит, такого, как Лёшка, с его знаниями, могли бы и при штабе пристроить. Я не стала ему ничего объяснять.

Об Анне Карловне по-прежнему ничего не слышно. Боюсь, уже ничего и не услышим.

Лёшенька, береги себя. И помни, о чём мы с папой тебя просили. Следи за языком. Ты знаешь, как всё сложно.

Целую тебя крепко-крепко. Пиши чаще, хоть два слова.

Мама'.

«Горе ты моё». Та самая фраза. Из обрывка, что всплыл в первую ночь в Дуброве: лампа под зелёным абажуром, тихий голос, чья-то рука на макушке.

Я отложил письмо и некоторое время просто смотрел на огонёк в гильзе.

Сидит сейчас эта женщина в холодной московской кухне, у буржуйки, и ждёт от сына два слова. А сына нет. Его подбросило разрывом посреди поля под Холмом, и в его теле очнулся шестидесятилетний мужик из двадцать шестого года, который даже имени её не знает.

Хреново вышло. Нечестно. Писать ей, видимо, придётся мне. Лёшкиной рукой. Почерк у меня должен быть такой же. Аристов говорил, все навыки останутся. Потому что нет ничего хуже незнания. Хуже тишины. Даже похоронка ставит точку. Поплакали, простились и живут дальше. А тишина убивает.

Я снова поднёс лист к огоньку и перечитал середину.

«Ещё по той школе». «С его знаниями». «Могли бы и при штабе пристроить». «Об Анне Карловне ничего не слышно». «Следи за языком».

Сначала «следи за языком» я расценил как обычную материнскую заботу: не болтай без надобности. А потом сложил одно с другим.

Похоже, речь идёт о чём-то конкретном. Володя Ларионов, кем