Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

— А чего ж ты тогда с фрицем катавасию разводил? — спросил Лихой.

— Привычка, товарищ лейтенант. Когда школу закрыли… Сами знаете, какое время было. Отец сказал: про немецкий молчи. Я и молчал. В анкете написал «читаю со словарём». А тут особист в двух шагах сидит…

Лихой усмехнулся, оглянулся на караульного, чуть понизил голос.

— Так вот оно что, Чайка. А я, главное, на допросе смотрел на тебя и думал, чего ты всё время головой кивал, когда фриц начинал говорить. Такое, знаешь, будто он ещё не закончил, а ты уже всё понял. Ладно, немецкий. Школа. Допустим. — Ротный прищурился. — А насчёт стрельбы тоже что-то скрывал? Тоже в какой-нибудь школе учился?

— Нет. — Я отрицательно качнул головой. — Тут чистая правда, товарищ лейтенант. Стрелять учился в тире. Ворошиловский стрелок первой ступени.

— Ясно… — Лихой снова оглянулся на караульного. — Ну так от меня ты чего хочешь, Чайка? Вряд ли похвалиться пришёл: смотрите, что умею. Да и на попа я не похож, чтобы мне каяться.

— Товарищ лейтенант, отпустите меня в разведку. Сегодня с нашими. Я ведь и правда помочь могу. Сами понимаете, какой завтра важный день.

Ротный отвернулся к лесу. Постоял так с минуту. Я ждал.

— Пошли, — сказал он наконец. — К комбату. Сам ему всё и расскажешь. Он как раз с разведчиками сидит. — Лихой шагнул было к штабу, потом остановился, развернулся ко мне. — Только учти, Чайка. Если ты мне голову морочишь, если хоть одно слово тут враньё, лучше скажи сейчас. Потом поздно будет. И мне, и тебе.

— Не морочу, товарищ лейтенант.

Почти правда, между прочим. Не уверен, что именно та школа, про которую говорю, но, с другой стороны, не припомню ещё немецких школ в Москве.

Лихой кивнул и, не оглядываясь, двинул к штабу. Я — за ним.

Ну вот. Тактику, похоже, пересмотрел.

В штабной избе было достаточно людно. За столом над картой сидел Гордеев, рядом с ним — тот самый жилистый младший лейтенант, командир разведчиков. Ещё двое разведчиков пристроились на лавке у стены, все в тех же маскхалатах, с автоматами на коленях. В углу связист держал у уха трубку и что-то вполголоса повторял.

У окна восседал Хорёк. На коленях у него лежал раскрытый блокнот, особист что-то в нём писал. На наше появление он никак не отреагировал, даже головы не поднял. Но я почему-то был уверен, что особист прекрасно видел, кто вошёл.

Хреново. На присутствие Хорька я, честно говоря, сейчас не рассчитывал. Более того, очень надеялся на его отсутствие.

С другой стороны, могут ли меня наказать за ложь? Ну, тут ситуация относительная. В анкете Чайка написал «читаю со словарём». Формально это даже не враньё: со словарём читать может и тот, кто язык знает отлично. За такое не судят. Уклонением от службы тоже не назовёшь: от службы студент не бегал, сидел в пехоте и стрелял по фрицам. А вот то, что на допросе перед комбатом дурака валял, — проступок. Дисциплинарный. Тут командир своей властью может впаять что угодно, от выговора до нарядов вне очереди или губы. Только кто ж станет сажать на губу бойца, который сам пришёл с повинной, да ещё накануне боя, когда каждый штык на счету? Максимум обругают от души.

Особому отделу тоже по факту предъявить Чайке нечего. Скрытый язык плюс немецкая школа с арестованными учителями — это лишь повод взять меня на заметку и отправить запрос в Москву: где учился, с кем водился. А ещё у особистов есть любимый приём. Нашёл за человеком грешок — и предлагает: ты скрыл, я прикрыл, а теперь, будь добр, работай со мной.

Ну что ж… Если Хорек попробует провернуть подобный сценарий, меня это даже устроит. Он будет думать, что держит студента на крючке, а студент на самом деле будет использовать его как локомотив.

— Товарищ капитан, разрешите, — начал Лихой. — Тут Чайка… В общем, пусть сам скажет.

Гордеев оторвался от карты.

— Ну? — нетерпеливо спросил он.

Я переступил с ноги на ногу, как и положено рядовому перед комбатом, и рассказал всё то же, что и ротному. Школа, тридцать восьмой год, отец, анкета. Коротко, без лишних подробностей. Комбат слушал молча. Разведчик смотрел с интересом. А у Хорька карандаш в руке замер и больше не двигался.

— Значит, на допросе ты мне комедию ломал, — подвёл итог Гордеев. — Артист. Тебе бы, Чайка, в театр, а не в пехоту.

— Школа Карла Либкнехта, — негромко повторил Хорёк. Он по-прежнему смотрел в блокнот. — Это та, которую в тридцать восьмом прикрыли? Где учителя оказались не совсем теми, за кого себя выдавали?

Вот оно. Тот самый второй конец палки.

— Не знаю, товарищ младший лейтенант, — с очень искренней физиономией пожал я плечами. — Мне тогда шестнадцать было. Закрыли и закрыли. Нас по другим школам раскидали.

— Ну да, ну да, — кивнул Хорёк.

Он наконец поднял голову и посмотрел на меня. Без привычной усмешечки. С каким-то новым, непонятным интересом.

— Раз такой грамотный… — Гордеев развернул ко мне карту. Ту самую, из планшета Хааса. — Читай. Всё, что тут понаписано.

Я наклонился над столом. Наши окопы — красным карандашом, крестики на месте изб, кружок у гаубиц. Это всё мы видели ещё днём. Немецкое — синим. У мыска, на месте вывороти, значок и подпись «B-Stelle».

— Наблюдательное место, — перевёл я. — То есть пункт.

— Это мы и без тебя знаем, — буркнул комбат. — Дальше.

Дальше синие стрелки тянулись из леса. Километрах в полутора за мыском, у изгиба какого-то ручья, был нарисован вытянутый овал. Рядом мелко, аккуратно, по-немецки: «Bereitst. 2. u. 3. Kp.» И цифры: «4.30».

Тут надо не переусердствовать. Школьник перевести слова может. А вот знать, что они значат на армейском языке, школьнику не положено.

— Тут сокращение, — сказал я, нарочно споткнувшись. — Берайтштеллунг… Приготовление. Или размещение. Для второй и третьей рот. И время, четыре тридцать.

— Исходное, — коротко бросил разведчик. — Тут они перед атакой соберутся.

— А время чьё? — Гордеев прищурился. — Опять ихнее?

— Ихнее, товарищ капитан, — кивнул я. — По-нашему половина шестого.

Комбат хмыкнул, посмотрел на Лихого.

— Полтора часа до их налёта. Будут сидеть в лесу толпой. Самое время им туда гостинец отправить, — усмехнулся он.

— Так бригада даст? — спросил ротный.

— Бригада даст. Дивизионом. Один налёт, Лихой, один. — Гордеев поднял палец. — Начарт так и сказал: по площадям лес молотить снарядов нет, давай точку. Точку, понимаешь? Только карта — это то, что фрицы собирались делать вчера. Большой вопрос, поступят ли они так же сегодня.

Ну, слава богу. Я аж выдохнул. Нет, однозначно комбат