Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук
Я отдал книжку красноармейца Лихому. Письмо тоже. Хотя мне почему-то очень сильно не хотелось расставаться с этим затёртым на сгибах треугольником. Так не хотелось, что почувствовал себя Голлумом. Моя прелесть…
Может, это остаточное от настоящего Чайки?
Взводный протянул мне нож в ножнах, две лимонки и трофейный парабеллум.
— Финка. Убери в правый валенок, за голенище, — велел он. — Пистолет — на крайний случай. Гранаты… Одна для фрица. Вторая… — Кедров помолчал. — Вторая для себя, если прижмут. В плен нельзя, сам знаешь. Подпусти поближе — и выдёргивай кольцо. Чтобы не один на тот свет пошёл, а с компанией. Стрелять тебе не придётся, твоя задача сейчас не в этом. Пойдём так глубоко, как сможем. Надо точно знать, что готовят фрицы, так что из всех твоих умений сегодня только немецкий язык важен.
Я молча взял скудный арсенал. Винтовки, обе, отдал ротному. С карабином было особенно жаль расставаться.
Телогрейку мне выдали по росту, а вот халат — на два размера больше. Штанины пришлось подвернуть, рукава закатать. Подозреваю, выглядел я как пугало, которое решило удрать с огорода, пока хозяева спят.
Кедров собрал нас у угла сарая, в тени, и заговорил вполголоса:
— Пойдём так. Тодышев первым. Я за ним. Ты, Чайка, за мной, след в след. Вы двое — замыкающими. — Взводный посмотрел на меня. — Запомни, боец: взлетела ракета — мордой в снег и замер. Кашлять приспичило — в рукав. Окликнут — молчишь, пока я тебя за рукав не дёрну. Дёрну — говоришь. Да… по поводу «говоришь»… Какие варианты?
Вопрос был по делу, ответ я приготовил заранее.
— Что связисты мы. С батареи. Линию к наблюдателю проверяем, обрыв ищем. Провод-то у них от вывороти в лес идёт. Ночью на проводе кого ещё встретишь, кроме связистов?
Кедров подумал. Потом кивнул.
— Годится. Пошли.
Мы двинули к ложбине. Лихой остался стоять на месте. Проводил нас долгим взглядом.
Ложбина встретила нас тишиной. Луна висела высоко, и снег под ней светился, как экран в кинотеатре перед сеансом. Каждый бугорок отбрасывал тень. Тодышев сразу взял к правому склону, где тень от края ложбины ложилась полосой. Мы поползли за ним.
Над опушкой с шипением взлетела ракета.
Я ткнулся лицом в снег раньше, чем успел подумать. Реакция, чтоб её. Новое тело уже запомнило принцип действий. Мир вокруг стал белым и резким, тени метнулись в сторону. Впереди замерли Кедров и Тодышев, сзади — двое замыкающих.
Ракета догорела и погасла где-то над полем.
Тодышев поднял руку. Вперёд.
До леса оставалось метров двести. Тодышев не торопился. Продвинется немного вперёд, замрёт, послушает, потом снова дальше. Ракеты взлетали справа, над мыском, минут через десять, иногда чаще. Каждый раз мы утыкались лицами в снег и ждали, пока погаснет.
Примерно на середине пути Тодышев вдруг замер и поднял руку. Кедров подполз к нему, я следом. Шорец молча показывал наверх, на край правого склона. Именно оттуда днём, пока Гришин менял ленту, меня собирался убить шустрый фриц в каске.
Теперь фрица не было.
— Утащили, — едва слышно сказал Тодышев. — Двое. Волоком, за ноги. Засветло ещё. След застыл.
Я с удивлением глянул на склон. Как, интересно, шорец отсюда, из ложбины, это понял?
Кедров кивнул, и мы поползли дальше.
У самого леса, где ложбина мелела и склоны сходили на нет, история повторилась. Здесь днём я положил двоих: того, что орал «Da! In der Senke!», и второго, который высунулся из-за ствола. Их тоже не было. Только снег, натоптанный, и широкая полоса волокуши, уходящая под ёлки.
— И тут прибрали, — шепнул Тодышев. — Человек шесть ходило. Волокушу тащили. Сюда пустую, обратно гружёную.
Я пару секунд изучал следы. Ну, натоптано. Ну, полоса. Однако шорец по этой мешанине сосчитал людей и определил, где волокуша пустая, а где гружёная. Красавец, что ещё скажешь. Вот она, разница. Когда воюешь с современным, новым вооружением, во многом полагаешься на него. Когда у тебя лимонка, нож и ППШ, рассчитывать в первую очередь приходится на себя.
Значит, немцы своих собрали. Тех, что у вывороти, думаю, тоже. Посмотрели, прикинули, что к чему. И про карту Хааса, конечно, вспомнили. Ещё один довод за то, что планы у них поменялись.
Под ёлками Кедров дал знак подняться. Ползти здесь уже не было смысла. Мы двинулись гуськом, пригнувшись, след в след. Тодышев всё так же впереди.
Перемещался шорец рывками: десяток шагов — и замер. Стоит, голову чуть набок, слушает. Потом снова десяток шагов. Куда ставить ногу, он, кажется, даже не смотрел. Сучья под его валенками почему-то не трещали.
Метров через сто Тодышев остановился и присел. Мы подтянулись к нему.
Поперёк нашего пути тянулась тропа. Узкая, натоптанная. Шла она из глубины леса и уходила вправо, туда, где над мыском время от времени вспыхивали ракеты.
Шорец долго смотрел на неё. Потом стянул рукавицу, опустил руку в один след, во второй, в третий. Пощупал.
— Смена ходит, — зашептал он Кедрову. — По двое. С обеда пять раз прошли. Меняются через два часа. Скоро опять пойдут. Через час, может. Туда. — Тодышев кивнул вправо, на ракеты. — Пост там.
На мысок, значит, где утром лежал егерь.
Выбор, в принципе, понятный. Ближе к Дуброве в этом лесу точки нет: с мыска деревню видно как на ладони. Вот только к самой вывороти они теперь вряд ли полезут. Её мы знаем, и немцы прекрасно понимают, что знаем. Сядут где-нибудь глубже, под ёлками.
Шорец помолчал, повернул голову влево и прислушался. Я тоже прислушался. Тишина. Лес, мороз, где-то далеко потрескивает. И больше ничего.
— А там второй, — прошептал Тодышев. — Кашляет. Ногами топает, греется. Шагов двести, не больше.
Я напряг слух так, что зазвенело в ушах. Ничего. Кедров, судя по озадаченному лицу, тоже ни черта не мог разобрать в этой тишине. Но спорить с Тодышевым он не стал. Шорцу в таких вопросах, видимо, доверяет больше, чем себе самому.
— В глубине? — спросил взводный.
— Ближе к полю, — одними губами ответил следопыт.
Значит, левее ложбины, напротив наших сараев.
В общем-то, достаточно грамотно. Поставили посты с двух сторон. А мы вылезли аккурат посередине.
— К этим не пойдём, — шепнул Кедров. — Нам в глубину. Вон туда.
Тропу перешли шустро, один за другим, и сразу нырнули в ельник.
Следы на снегу мы, конечно, оставили. Пять пар валенок. Только смена пойдёт через