Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук
В ельнике снег оказался совсем другим. Под старыми ёлками его едва набиралось по щиколотку, а тут, между молодыми деревцами, мы сразу провалились по колено.
Вёл нас всё так же Тодышев.
Шли медленно. Ёлки стояли тесно, лапы смыкались над головой, и на каждой лежал пласт кухты. Вот блин, слово теперь это засело… Приходилось пригибаться, протискиваться боком, придерживать ветки рукавицей.
Метров через двести шорец присел и поднял руку.
— Пар, — шепнул Тодышев. — Дышат.
Мы дружно уставились в сторону, куда смотрел следопыт.
Шагах в пятидесяти, под толстой старой елью, белел снежный горбик, присыпанный лапником. Обычный сугроб, в лесу таких сотни. В следующее мгновение над сугробом поднялось лёгкое облачко, подсвеченное луной, и тут же растаяло. Следом — ещё одно.
Рядом с сугробом из снега торчали задранные в небо тонкие трубы, укрытые лапником. Одна, вторая. Третья, кажется, чуть дальше. Возле них угадывались штабеля ящиков.
Миномёты. Хаас ведь говорил на допросе: гаубиц у батареи почти не осталось, зато ей придали миномёты. Вот они, родимые. Место для них выбрали правильно: от опушки метров триста, до Дубровы метров восемьсот, для восьмидесятки самое то. А те, кто в сугробе, — дежурный расчёт. Взлетит с опушки ракета нужного цвета, и эти ребята за минуту должны положить мины перед постами.
Кедров тронул меня за плечо, показал на ухо, потом на сугроб. Слушать. Повернулся к остальным, жестом велел оставаться на месте и первым лёг в снег. Я — следом.
Напрямую к позиции миномётчиков не подползти. Между нами и «сугробом» ёлки расступались, на этот отрезок пути луна светила, как прожектор. Взводный взял левее, где тень лежала сплошной полосой. Разумно. Вход в такую нору фрицы наверняка сделали со стороны миномётов. Тревога — выскочил, и ты уже возле орудия. Значит, сбоку, из-под ёлок, лаз будет видно. И слышно через него должно быть лучше.
Пар над сугробом поднимался ровно, столбиком, и таял, не сдвинувшись ни вбок, ни назад. Ветра нет совсем. Для стрелка такая ночь — подарок. Для разведчика — палка о двух концах. В морозной тишине звук расходится далеко и одинаково во все стороны. Немцев мы услышим. Но и они нас, если что-то пойдёт не так, тоже.
Ползти по ельнику — совсем не то, что по ложбине. Там под тобой наст, а тут ничего. Руки уходят в снег по плечо, он набивается в рукава, за ворот, тает на шее. Приходилось скорее плыть, загребая по-собачьи и стараясь не цеплять головой нижние лапы.
Метров двадцать пять мы «проплыли» не меньше чем за пять минут. Потом Кедров замер за толстым стволом, прижал меня рукой к снегу. Дальше начиналось открытое место.
До «сугроба» отсюда оставалось метров десять. Теперь я видел его сбоку. Лаз действительно смотрел на миномёты: тёмная дыра, над ней край плащ-палатки, присыпанный лапником. Изнутри доносился бубнёж. Двое, не меньше. Голоса глухие, будто из погреба. Ни черта не разобрать при всём желании. Только какие-то обрывки.
Сначала вроде «Kälte», потом «Leutnant», потом, кажется, «drei». И всё. Я покосился на Кедрова, чуть качнул головой: не разобрать. Взводный показал ладонью: ждём.
Минут через пять в норе завозились, и наружу с недовольным кряхтением выбрался немец. В шинели, поверх неё ещё какая-то тряпка, на голове вместо каски шерстяной подшлемник, натянутый до самых глаз. Он выпрямился, потопал ногами, похлопал себя по бокам. Потом огляделся по сторонам и двинул к тем елям, что потолще. Прямиком к нам.
Судя по всему, фрица припёрло по маленькому. Ну или по большому. Тут как повезёт. В том смысле, что наблюдать за вторым сильно не хотелось.
Немец остановился неподалёку от нас, буквально на расстоянии пяти-семи шагов.
Я уткнулся носом в воротник халата: при лунном свете лицо и глаза видно издалека. Ладонь Кедрова легла мне на спину и снова придавила к снегу. Взводный боялся, что молодой боец не выдержит, сделает что-нибудь глупое.
А вот мои пальцы сами поползли к правому валенку, к финке. Глянет фриц чуть левее, на снег, и увидит борозду. Ровную, свежую. А там и мы лежим под ёлочкой.
Немец не глянул. Повозился со штанами, зажурчал. Над снегом поднялся парок. Справлять нужду молча ему было, видимо, скучно, потому он заговорил с товарищем.
— Verdammte Kälte. Ich spüre meine Füße nicht mehr. (Проклятый холод. Ног уже не чувствую.)
Из норы ответили.
— Hör auf zu jammern, Franz. In einer Stunde ist Ablösung. (Хватит ныть, Франц. Через час смена.)
— Ablösung… Und um drei sollen wir schon wieder raus. Eine Stunde früher. Wegen dem Herrn Leutnant, den die Russen geschnappt haben. (Смена… А в три нас опять поднимут. На час раньше. Из-за господина лейтенанта, которого русские сцапали.)
— Sei froh, dass du nicht bei der Infanterie bist. Die Erste latscht heute die ganze Nacht durch den Schnee. (Радуйся, что ты не в пехоте. Первая рота сегодня всю ночь по снегу топать будет.)
Где-то в глубине леса сухо треснуло, будто кто-то выстрелил. Франц дёрнулся и замер. Медленно повернул голову. Уставился в ельник. Слава богу, в противоположную от нас сторону.
Секунда. Другая. Я не дышал. Кедров тоже.
— Was war das⁈ (Что это было⁈) — настороженно крикнул он другу, попутно заправляя всё своё хозяйство в штаны.
— Nur ein Baum, du Angsthase. Bei der Kälte platzen die. (Просто дерево, трусишка. В такой мороз они лопаются.)
Франц что-то пробурчал, одёрнулся и побрёл обратно. У лаза ещё раз посмотрел в темноту и только после этого нырнул в нору.
А Кедров уже тянул меня назад, за капюшон. Снова треснуло, на этот раз ближе. Тодышев не обманул. Лес начал стрелять, и под этот треск нас действительно не было слышно.
К своим возвращались по той же борозде. Снег в ней уже примят, не хрустит, и рядом лишнего следа не оставишь. Кедров полз первым, я за ним, то и дело оглядываясь на нору. Лаз оставался тёмным. Только пар над сугробом поднимался всё так же ровно, столбиком.
Шорец дождался, пока взводный подползёт вплотную, и что-то шепнул ему в самое ухо. Потом показал рукой куда-то за сугроб, в глубину леса. Что именно, я не расслышал. Кедров кивнул и махнул рукой: уходим.
Позицию обходили слева, тем же краем ельника, где мы с Кедровым только что лежали,