Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

— А натоптано где? — терпеливо уточнил взводный.

Следопыт помолчал, глядя вдоль лощины.

— Ручей обойти не могли, им его переходить что так, что так, — сказал он наконец. — Там и след.

Взводный кивнул, снова глянул на компас.

— Первая всю ночь куда-то идёт… так фрицы говорили между собой… — протянул он, не обращаясь ни к кому. — Значит, в обход. Пушкари вчера к Дуброве в тыл зашли. Дорожка им знакомая. — Кедров убрал компас за пазуху. — Вдоль ручья. Вправо.

Вправо — значит, к тому краю Дубровы, где сейчас стоит наша третья рота. Самая целая в батальоне, это да. Только если первая немецкая и правда ползёт туда всю ночь по снегу, на рассвете третью роту ждёт сюрприз.

Мы двинулись вдоль ручья.

Минут через двадцать шорец встал так резко, что взводный едва не налетел на него.

Поперёк лощины, с того берега на наш, тянулась тропа. Не тропка, по которой ходит смена, а настоящая дорога. Широкая, плотная, утоптанная так, что в лунном свете на ней поблёскивал снег. Спускалась она с того склона, пересекала ручей и уходила вверх по нашему, в лес.

Тодышев прошёл вдоль тропы шагов десять, наклонился, разглядывая что-то сбоку, где снег был не так затоптан.

— Много, — шепнул он, когда вернулся. — Рота. Санки тащили. Тяжёлые. Часа два назад.

— Направление движения? — спросил Кедров.

Шорец показал рукой в ту же сторону, куда мы и шли.

Кедров глянул на компас и ничего не сказал. Да и что тут скажешь. Та самая первая рота натоптала. Санки — это пулемёты, миномёты, патроны. Скорее всего, всё сразу.

— Остальные за ней пойдут, — констатировал взводный. — По готовой. Дураков нет целину второй раз топтать. Значит, и место, где они соберутся, где-то возле этой тропы. Не станут же фрицы потом сворачивать в снег по пояс. Рядом пойдём. Метрах в двадцати.

Приказ вполне понятный. Утоптанный снег на таком морозе скрипит под ногой, как несмазанная дверь.

Мы пересекли тропу и двинулись по нашему склону, по рыхлому снегу, под ёлками. Кедров снова шевелил губами.

Метров через четыреста шорец замер и молча показал вперёд.

Из снега торчала палка. Обычная берёзовая жердина в рост человека, на макушке пучок соломы. Шагах в двадцати за ней — вторая. За второй — третья. Цепочка уходила от большой тропы вправо, в сторону Дубровы.

Под вешками лежала тропка, поуже, но тоже утоптанная.

— Свежая, — уверенно сообщил нам следопыт. — Вечером натоптали. Человек пять. Туда-сюда ходили, много раз.

Тодышев, не дожидаясь приказа взводного, двинулся вдоль вешек, так же, в стороне, под ёлками. Метров через триста лес впереди будто провалился. Деревья обрывались, за ними темнела пустота, а дальше, на той стороне, снова стояли ёлки, только ниже.

Овраг. Глубокий, с крутыми склонами, поросшими ельником. Вешки спускались в него по пологому краю. Снизу доносились голоса. Негромкие, деловые. И какой-то странный шорох, ровный, без перерыва.

Последние метры проползли. Кедров лёг у края под ёлкой, я рядом, Тодышев чуть дальше. Замыкающий остался сзади, приглядывать за тылами.

Луна висела уже низко, над самым лесом, и до дна оврага не доставала. Но снег светился и в тени, на нём хорошо были видны тёмные фигуры. Человек шесть. Двигались цепочкой, плечом к плечу, топали на месте, делали шаг, снова топали. Доходили до склона, разворачивались и маршировали обратно, рядом с прежней полосой. Так мы в детстве во дворе утаптывали снег перед тем, как залить каток.

— Los, los! Festtreten, nicht spazieren gehen! Um halb vier stehen hier zwei Kompanien! (Живее, живее! Утаптывать, а не гулять! В половине четвёртого тут будут стоять две роты!)

Голос был недовольный, начальственный. Унтер, скорее всего.

— Und wo bleiben die Strippenzieher? Der Hauptmann will seine Leitung haben. (А где связисты? Гауптман хочет свою линию.)

— Max geht gleich hoch zur Abzweigung und holt sie ab. Max! Hast du gehört? Ab nach oben! (Макс сейчас поднимется к развилке и встретит их. Макс! Слышал? Марш наверх!)

Кто-то внизу недовольно забубнил в ответ, но цепочка уже двинулась дальше, и бубнёж утонул в шорохе.

Вот, значит, как. Половина четвёртого по Берлину — половина пятого по-нашему. Две роты, вторая и третья, будут здесь, в овраге. Площадки им топчут заранее, чтобы двести человек не стояли по пояс в снегу, а сидели кучно. Удобно.

Кедров тронул меня за плечо, и мы так же ползком двинули обратно. Вернулись под ёлки, к замыкающему.

— Ну? — шепнул взводный.

Я пересказал. Про две роты, про половину четвёртого, про связистов и Макса. Кедров слушал молча. Когда я закончил, он помолчал ещё, потом обвёл нас взглядом.

— Запоминайте, каждый. От изгиба по ручью — триста пар. По ихней тропе — двести шестьдесят. По вешкам — двести, к Дуброве. Если что-то пойдёт не по плану, кто-то должен вернуться кровь из носу.

Логично. Зуев про овраг не знает, ушёл раньше. Значит, всё, что мы тут нашли, сейчас только у нас в головах. Чем больше голов, тем надёжнее. С такими цифрами начарт точку на карте найдёт с ошибкой метров в пятьдесят. Для пятнадцатисантиметрового снаряда — более чем.

Снизу, из оврага, заскрипели шаги. Мы вжались в снег.

Макс прошёл метрах в двадцати от нас. Невысокий, в шинели, винтовка на плече, подшлемник натянут до носа. Топал он не торопясь, ворчал себе под нос что-то про связистов, которых вечно надо ждать, и про унтера, которому самому бы не мешало посидеть ночью на морозе. Скрип его шагов уходил всё дальше и дальше, к большой тропе. Потом стих. Встал, значит, на развилке. Ждёт.

Кедров приподнял голову, посмотрел ему вслед. Потом снова глянул на нас, усмехнулся.

— Язык, — одними губами произнёс он. — Сам к нам вышел. Связистов ждёт — вот и дождётся.

Идея, в общем-то, была разумная, но рисковая.

— Подходим как связисты, — зашептал взводный. — Чайка с ним заговорит. Подпускаем ближе — берём. Тихо. Тодышев, слева. Ты, — он кивнул замыкающему, — сзади.

Подпустим. Вот оно, самое слабое место. Подпустим — и он увидит халаты. Причём не с пары шагов, а гораздо раньше. Он же не идиот, чтобы не заметить, как странно одеты связисты. Да ещё с советским оружием. Темнота темнотой, но она не такая густая, как хотелось бы.

Я стянул правую рукавицу, сунул её за пазуху, вытащил из-за голенища финку и переложил её в рукав, рукоятью к ладони. Подвёрнутый рукав халата раскатал обратно, чтобы спрятать в нём и руку, и нож. Хоть какая-то польза оттого, что халат на два размера больше. Привычка. Если