Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

— Ну, связисты, — шепнул Кедров. — Пошли.

Мы двинули к развилке, но не напрямую, а по широкой дуге. Связистам со стороны оврага взяться неоткуда. Макс ждёт их с большой тропы, оттуда, где она переходит ручей. Значит, и выйти к нему надо именно из немецкого тыла, как и положено порядочным немецким связистам.

Шли минут пятнадцать, по колено в снегу. Луна за это время совсем сползла, легла на верхушки, и под деревьями стало заметно темнее, чем час назад. Хоть в чём-то повезло.

Наконец впереди, между стволами, мелькнула та самая большая тропа. Взводный остановился, прислушался. Теперь он был первым. Потом обернулся к нам и показал уже жестами, вдруг мы за время, пока шли, чего-то запамятовали: Тодышев — влево, в снег, замыкающий — сзади. Мне — вперёд, на тропу. Сам пристроился в шаге за моим правым плечом.

Ступили на тропу. Под валенками сразу скрипнуло, громко, на весь лес. Пусть Макс слышит. Настоящие связисты не крадутся, им прятаться не от кого.

Тодышев сошёл с тропы и пропал между ёлками. Мы двинулись к развилке. Шаг, ещё шаг. Скрип. Финка в рукаве лежала рукоятью к ладони, и её присутствие весьма радовало.

Метров через сорок впереди шевельнулась тень. Отлепилась от ствола и вышла на тропу.

— Seid ihr die Strippenzieher? (Вы связисты?)

Кедров дёрнул меня за рукав.

— Ja doch. Die Leitung zum Hauptmann. (Ну да. Линию к гауптману тянем.) — уверенно ответил я.

Голос у меня вышел ворчливый, усталый. Самое то для человека, которого среди ночи погнали на мороз.

— Na endlich! — Макс двинулся навстречу, загребая сапогами. — Wo bleibt ihr denn so lange? Der Alte flucht schon seit einer Stunde, und der Unteroffizier jagt mich hier rauf, als ob ich… (Наконец-то! Где вас столько носит? Старик уже час ругается, а унтер гонит меня сюда, будто я…)

Он остановился. Резко, на полуслове, словно налетел на стену. Шагах в пяти от меня. Взгляд его скользнул по моему капюшону, по халату, потом дёрнулся вбок, на Кедрова, у которого на груди висел советский автомат.

На секунду фриц застыл. Всего на секунду. Мне кажется, бедолага Макс просто не мог поверить своим глазам и тому факту, что русские настолько обнаглели. Припёрлись в самый тыл и строят из себя настоящих арийцев, при этом полностью облачённые в своё, родное. Даже не переоделись для приличия, чтобы сойти за немцев.

Потом его рука потянулась к ремню винтовки. Грудь под шинелью поднялась: он набирал воздух, чтобы заорать.

Этой секунды мне хватило. Пять шагов — много, когда идёшь, и очень мало, когда прыгаешь. Финка сама выскользнула из рукава в ладонь, и уже в прыжке я развернул её рукоятью вперёд. Живой нужен.

Левой ладонью запечатал ему рот, а правой, коротко, без замаха, ударил тяжёлой рукоятью за ухо. Не со всей силы. Туда, где, как говорил когда-то инструктор под Ханкалой, у любого человека находится выключатель. Нажал — и свет погас.

Вообще я, конечно, мог бы ничего не делать, понадеяться на опыт и профессионализм взводного. Но… мы уже что-то такое проходили с наблюдателем. Хочешь сделать хорошо, делай сам.

Ноги у немца подломились, он осел мне на руки. Я подхватил его под мышки и опустил в снег. Пощупал шею. Под пальцами толкалась жилка. Живой.

Встать получилось не сразу. Руки тряслись так, что финку я едва удержал. Чёртов Чайка. Уже не первый наш фриц. Чего распсиховался?

Голова при этом оставалась ясной и холодной. Сознание-то моё.

Кедров опустился рядом на колени, стянул с немца подшлемник и затолкал ему в рот. Его же ремнём скрутил руки за спиной. Быстро, привычно. Потом обшарил карманы. Солдатская книжка, письма, ещё какая-то мелочь — всё ушло к нему за пазуху. И только после этого поднял голову и посмотрел на меня.

— Ты на хрена сам полез? — шепнул взводный.

— С перепугу, — ответил я и для верности пару раз хлопнул глазами.

— Ну ты… вообще… — Кедров покачал головой, глянул на немца, потом снова на меня. — А ловко ты его. Где научился?

— Само вышло, — пожал я плечами.

Тут же из-за ёлок вынырнул Тодышев. Увидел фрица, потом посмотрел на мои руки. Не знаю, что следопыт хотел увидеть, но я аккуратненько повернулся к нему боком. Ну его к чёрту, глазастого.

Немец застонал, заворочался, замычал в кляп. Очнулся. Ну да, отключка всегда короткая. Это в книжках пишут и в фильмах показывают, как герой одним ударом вырубает человека на час. Хрен там. От силы несколько минут. Кедров подтянул его вверх, поставил на ноги, потом ткнул стволом ППШ под рёбра и кивнул мне: переведи.

— Один звук — и ты покойник. Понял? — произнёс взводный.

— Ein Laut, und du bist tot. Verstanden? — послушно повторил я.

Фриц закивал так часто, что чуть не подавился собственным подшлемником.

Тодышев тем временем разровнял рукавицей снег на тропе, там, где мы возились, а потом ещё и прошёлся сверху, затаптывая.

Хватятся Макса, конечно. Унтер подождёт связистов полчаса, может, час, поругается, потом пошлёт кого-нибудь наверх. Тот найдёт пустую развилку. Если повезёт фрицам — и наш след в снегу. Только что они смогут переиграть? Площадки натоптаны, вешки стоят, первая рота уже на полпути к Дуброве. Новое место для двух рот ночью в лесу за пару часов не подготовишь. Мы только что видели, сколько возни с одним оврагом. Скорее всего, плюнут и оставят как есть. А там посмотрим.

— Уходим, — шепнул Кедров. — Быстро.

До Дубровы без малого три километра. Мимо миномётов, через тропу смены, через посты, через ложбину. Да ещё с пленным на буксире. В общем-то, новая жизнь у меня выходит ещё веселее, чем старая.

Обратно возвращались тем же путём.

Шёл Макс плохо. Сапоги не валенки, в рыхлом снегу он проваливался по колено, спотыкался, падал. Руки связаны, так что падал прямо лицом. Поднимали, ставили, толкали дальше. Минут через двадцать он вдруг засипел, закатил глаза и начал оседать. Кедров выдернул у него изо рта подшлемник.

Немец хватал воздух, как рыба, случайно оказавшаяся на берегу. Нос на морозе заложило, а через тряпку не надышишься. Пришлось кляп ослабить и всю дорогу приглядывать, чтобы наш язык не задохнулся раньше, чем доберётся до комбата.

Луна, как и обещал Тодышев, в начале третьего ушла за лес. Сразу стало так темно, что собственную рукавицу я различал с трудом. Свой след мы теперь не столько видели, сколько угадывали. Шорец шёл впереди,