Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

У миномётов было тихо. Пар над норой поднимался всё так же, столбиком. Франц, видать, давно сменился и досыпал где-то свой последний спокойный час. Позицию обошли тем же краем ельника, почти на ощупь.

У тропы, где ходит немецкая смена, пришлось ждать. Тодышев вдруг лёг и махнул рукой. Мы попадали в снег. Кедров вдавил немца лицом в сугроб. Минуты через две заскрипели шаги. Двое. Прошли метрах в пятнадцати, к мыску, вполголоса ругая русский мороз. Макс лежал смирно. Видно, понял, что любой звук сейчас станет для него последним.

Наш вечерний след через тропу так никто и не заметил. Или заметили, но решили, что свои натоптали. Ракеты над мыском взлетали так же размеренно, как с вечера.

Перед ложбиной Тодышев молча толкнул немца в сугроб и вывалял в снегу, как котлету в сухарях. Шинель стала белёсой. Под ракетой такой ком от сугроба сразу и не отличишь. Ложбину проползли минут за сорок. Макса тащили за шиворот, он полз, путаясь в полах шинели, и при каждой ракете утыкался в снег раньше нас. Быстро учился.

К сараю выползли в начале пятого. Часовой вскинул было винтовку, разглядел халаты и опустил. Спросил пароль, взводный ответил.

У сарая нас уже ждали. Лихой, а рядом с ним, привалившись к стене, Хорёк.

— Держи бойца, лейтенант, — усмехнулся взводный и кивнул в мою сторону. — Возвращаю живым и невредимым, как заказывали.

Ротный хотел было что-то ответить, но не успел. Особист буквально оттолкнул его в сторону и подскочил к пленному фрицу.

— Кто брал? — спросил он с каким-то непонятным азартом.

— Чайка, — коротко ответил Кедров. — Сам.

Хорёк посмотрел на меня, хмыкнул. Потом кивнул сам себе. Только что товарищ Пряхин получил подтверждение собственной версии, которая у него сложилась в отношении рядового Чайки.

Зуев, кстати, дошёл. Ещё в половине второго ввалился в штаб и выдал всё слово в слово, как велел взводный. Комбат времени не терял. Сразу позвонил в бригаду: по изгибу ручья не бить, точка будет другая, ждите. Начарт, по словам Лихого, ругался минут пять, но ждать согласился.

В штабе Кедров склонился над картой Хааса. Нашёл изгиб, отложил от него карандашом триста пар вдоль ручья, двести шестьдесят по тропе, двести к Дуброве. Поставил крестик. Гордеев тут же продиктовал всё в трубку. На том конце помолчали, потом что-то коротко ответили.

Трофейные гаубицы бригада использовать тоже разрешила. Немецкими снарядами по немцам — что может быть прекраснее.

Макса допрашивали недолго, он даже не пытался упираться. Ночная прогулка с кляпом во рту сильно способствует откровенности. Я переводил.

Немец подтвердил всё, что мы уже и без него поняли.

После этого Гордеев взялся за третью роту. Развернул её фронтом к лесу, к тому самому краю, откуда позавчера зашли пушкари. Два «максима» из пулемётной роты ушли туда же.

А дальше от нас уже ничего не зависело.

Лихой вернул обе винтовки. Я забрался в свою ячейку, прижал к плечу карабин и стал ждать. Кузьмич сунул мне кружку с кипятком. Молча. На, мол, погрейся, браток. История о том, как Чайка пошёл с разведчиками переводчиком, а попутно прихватил немца в плен, уже пошла гулять по батальону.

Без десяти пять издалека глухо ударил наш бригадный дивизион. Следом рявкнули трофейные гаубицы на краю деревни. Далеко за лесом, километрах в полутора, полыхнуло. Раз, другой, десятый. Вспышки подсвечивали верхушки ёлок снизу, и даже здесь, в окопе, под ногами чуть заметно вздрагивала земля. На задворках часто, деловито захлопали миномёты Ефимова. Эти били ближе, в ельник.

Минут десять продолжался этот концерт. Лейтенант с обмороженным носом, кажется, потратил все корзины до последней. Потом стало тихо.

Что творилось в овраге, я не видел. Да и не хотелось, честно говоря. Картина там весьма живописная: две сотни человек кучно сидят на утоптанных площадках, кругом склоны, бежать некуда, а сверху падают сорок с лишним килограммов стали и взрывчатки.

В шесть по Дуброве всё-таки ударили. Жидко. Несколько снарядов прилетело откуда-то из-за ручья. Мин не было ни одной.

Из леса напротив так никто и не вышел.

А в двадцать минут седьмого затрещало на дальнем краю деревни. Первая немецкая рота появилась из леса точно по расписанию. Связи с батальоном у неё, похоже, не было, и о том, что случилось в овраге, она не знала. Или знала, но приказ есть приказ. Вышла и наткнулась на нашу третью роту, которая ждала её уже полтора часа. Да ещё на два «максима» и на миномёты Ефимова в придачу. Минут двадцать там грохотало так, что у нас звенело в ушах. Потом стихло.

К рассвету всё кончилось.

Солнце поднялось над лесом около девяти. Красное, приплюснутое, будто его тоже приморозило за ночь.

Я сидел в своей ячейке, привалившись спиной к мёрзлой стенке, и смотрел на опушку. Просто пялился на неё как дурак. Казалось бы, надо радоваться, а внутри какая-то пустота.

С дальнего края деревни доносились голоса и скрип полозьев. Там третья рота собирала то, что оставила после себя первая немецкая.

Глаза слипались. Тело Чайки, получив наконец передышку, требовало своё: сна, еды и тепла, причём именно в таком порядке. Лихой прошёл по окопу, глянул на меня и мотнул головой в сторону сарая.

— Иди. Два часа сна. Потом посмотрим.

Как дошёл до сарая, помню. Как лёг на солому — уже нет.

Разбудил меня Лопата. Растолкал, дождался, пока я сяду, вытащил на улицу и сунул в руки котелок с остывшей кашей.

— Хватит дрыхнуть, студент, всё самое интересное проспишь! — Иванченко аж приплясывал от нетерпения. — Ты бы видел, что там у третьей роты творится! Санки, пулемёты, патронов — завались. Миномёт, целёхонький. Фрицев пленных человек двенадцать. Убитых в три раза больше. А наших, говорят, трое всего. И раненых семеро.

Трое. Семеро. Я жевал холодную кашу и пересчитывал про себя. Хороший счёт против потерь фрицев. Хотя этим троим, конечно, от моей арифметики не легче.

— А в овраге? — спросил я.

Лопата сразу поскучнел.

— Туда разведчики с рассветом ходили. Кедров вернулся, сразу пошёл к комбату. Чего доложил — не знаю.

Не успел философ договорить, как на горизонте появился сам Кедров. Шёл от штаба, увидел меня у сарая и остановился. Лицо серое, под глазами тёмные круги.

— Были у оврага, — сказал взводный, хотя я вопросов не задавал. Помолчал, достал кисет, свернул самокрутку, прикурил. Затянулся. — Человек семьдесят там лежит. Может, больше, под снегом не всех видно. Раненых