Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

Ну и потом, если Хорёк уверен, что я свой и, вполне возможно, проверяю в том числе и его, он будет изо всех сил показывать служебное рвение. И тут его решение отправить одарённого студента в бригаду вполне оправданно.

Ну что ж. Мне тоже в бригаду надо. Не прямо сейчас, может быть, но надо. Из окопа под Дубровой до Ржева, где сидит Модель, никак не дотянешься. А из разведотдела бригады — уже можно попробовать.

Гордеев нахмурился, задумался.

Тут ведь как. Будь на месте Хорька любой другой младший лейтенант, Гордеев послал бы его подальше и ещё объяснил бы, куда именно. Но Пряхин комбату не подчиняется. Пряхин подчиняется особому отделу бригады. И если комбат сейчас упрётся, к вечеру в бригаде будет лежать бумага: капитан Гордеев препятствует доставке ценного бойца руководству, которое этому ценному бойцу найдёт более важное применение. Бумага, может, и ничего не решит. Но и забыта не будет.

— А если не отпущу? — всё-таки спросил комбат.

— Тогда я буду вынужден доложить куда следует, — так же спокойно ответил Хорёк.

— Сам-то что скажешь, Чайка? — неожиданно спросил Гордеев.

— Как прикажете, товарищ капитан, — ответил я, таращась ему в переносицу.

— Как прикажете… — Гордеев хмыкнул. Он ещё раз побарабанил пальцами по столу. Потом махнул рукой. — Ладно. Езжай. Лихой, распорядись. Сани у старшины возьми, лошадь пусть даст ту, что посмирнее.

Комбат повернулся к особисту и посмотрел на него в упор.

— А вы, товарищ младший лейтенант государственной безопасности, запомните. Если бригада мне студента не вернёт, я буду очень сильно горевать. Так сильно, что до конца жизни вам икаться будет.

— Запомню, товарищ капитан, — кивнул Хорёк. Затем посмотрел на меня. — Иди собирайся, Чайка. Час у тебя, студент.

Я развернулся и вышел из штаба. В принципе, вполне довольный итогом данной беседы. Бригада — это хорошо. Соответствует моим планам.

Прощание получилось коротким. На долгое ни у кого не было ни времени, ни сил.

Кузьмич выслушал новость молча. Покивал, пожевал ус, потом полез в свой сидор и вытащил что-то, завёрнутое в чистую тряпицу.

— Сухари. И сахару кусок. Бери, не спорь. — Он сунул свёрток мне за пазуху, похлопал сверху ладонью, будто проверял, хорошо ли лёг. Помолчал. — Ты это… Береги себя, Лёшка.

Лёшка. За три дня Кузьмич ни разу не назвал меня по имени. Всё «студент» да «Чайка». А тут вдруг на сантименты мужика потянуло. Видать, и правда поверил в свою роль наставника.

— Ты там, в бригаде, генералом станешь — нас не забудь, — встрял Лопата. — Особенно меня. Я тебе, между прочим, кашу носил.

Малой ничего не сказал. Подошёл, крепко пожал руку и отошёл, шмыгая носом.

Я собрал вещмешок, взял обе винтовки — и трёхлинейку Рябова, которая вроде при мне и осталась, и немецкий карабин, — бинокль сунул к вещам, которых было кот наплакал, и через час стоял у бани. Встретиться договорились именно там.

Меня уже ждали. Хорёк и Лихой. Ротный отдал обратно книжку красноармейца и письмо. Потом подумал и вдруг крепко меня обнял. А когда обнимал, тихонечко на ушко шепнул:

— Не знаю, кто ты, Чайка, но воюешь хорошо. Давай, не позорь там свою роту.

Хорёк молча посмотрел на наше прощание с Лихим, но ничего не сказал.

Сани оказались обычными деревенскими розвальнями, в которые была запряжена лохматая гнедая лошадка. В санях сидел ездовой с винтовкой за спиной, он же и конвой. Из бани вывели немцев. Хаас шёл первым, прямой, будто на смотр, со связанными за спиной руками. Макс плёлся за ним, втянув голову в плечи. Обоих усадили в задок саней, на сено.

Я пристроился сбоку. Винтовку положил рядом, карабин на колени. Хорёк сел впереди, рядом с ездовым.

Ездовой чмокнул, лошадка дёрнула, и сани заскрипели полозьями по накатанной дороге. Минут через десять Дуброва осталась позади.

Ехали молча. Лошадка бежала ровно, сани покачивались на ухабах. Солнце сползло к лесу и висело над ним, такое же приплюснутое, как утром. Немцы сидели в задке, прижавшись друг к другу. Хаас смотрел куда-то поверх дороги, Макс — себе под ноги.

Минут через двадцать Хорёк перебрался ко мне. Устроился рядом на сене, поднял воротник шинели. Ездовой впереди насвистывал что-то себе под нос и в нашу сторону даже не оборачивался.

— Насчет школы, где ты якобы учился, я, Чайка, выясню, — негромко сказал особист, глядя на дорогу. — Непременно. Числился ли ты действительно среди учеников. Порядок такой, сам понимаешь. Уже написал куда надо. Ответ недели через три придёт, не раньше.

— Понимаю, товарищ младший лейтенант, — кивнул я.

Про себя подумал: круто, конечно, если ошибся с этой школой Карла Либкнехта. Сложно будет объяснить такую «ошибочку».

— Понимаешь… — Хорёк помолчал, а потом заговорил ещё тише, почти шёпотом: — Я ведь не дурак, Чайка. Вижу кое-что. И спрашивать, кто ты такой на самом деле и зачем тебя к нам в пехоту сунули, не стану. Не моё это дело. Раз сунули — значит, надо. — Он снова уставился на дорогу. — Только вот что. Когда будешь своим докладывать… Скажи, что Пряхин не мешал. Помогал даже.

Я ничего не ответил. Ни «да», ни «нет». Сидел, смотрел на заснеженное поле и молчал. Потому что любой ответ сейчас был бы ошибкой. Скажу «да» — значит, соврал, и потом, когда вскроется правда, мне это нехило аукнется. Скажу «нет» — потеряю поддержку особиста. А она мне сейчас ой как в тему. Молчание в таких случаях — лучший ответ. Каждый слышит в нём то, что хочет услышать.

Хорёк кивнул сам себе, удовлетворённо, и больше ничего не сказал.

Сани въехали в лес, и сразу стало сумрачно. Хаас вдруг шевельнулся, наклонился к Максу, заговорил вполголоса, быстро, как говорят между собой люди, уверенные, что их никто не понимает:

— Max, hör mir zu und dreh dich nicht um. Sobald wir aus dem Wald heraus sind, springst du nach links in den Schnee. Um den mit dem Gewehr kümmere ich mich selbst. (Макс, слушай и не оборачивайся. Как только выедем из леса, прыгай влево, в снег. Тем, что с винтовкой, я займусь сам.)

Мои пальцы машинально сжались на ложе карабина. Тело Чайки среагировало раньше, чем голова успела переварить ситуацию и выдать правильный паттерн поведения. Полсекунды, не больше.

Только ровно в эти полсекунды Хаас вдруг резко повернулся и уставился прямо на меня. Спокойно, внимательно, с интересом.

Твою же мать. Купился. Как первогодок на учебной