Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук
— Куда ушли-то? — тут же влез Лопата. Ему кровь из носу требовалась новая порция информации.
— А во все стороны, — махнул рукой взводный. — Тодышев следы смотрел. Кто к ручью, кто вдоль оврага, кто вообще в лес, по целине, без разбору пёр. Не отходили — бежали. Бросали всё, что мешало. Половина, думаю, к своим так и не выйдет. Ночью мороз опять прижмёт.
Он стряхнул пепел в снег, потом продолжил.
— Комбат туда людей отправляет. Взвод с санками. Оружие собирать, раненых фрицев сюда тащить. Мы поведём. Там добра на полбатальона брошено: пулемётов одних с десяток, винтовки, ящики с патронами, гранаты. Миномёт.
— Вам бы поспать, — сказал я Кедрову. — Выглядите совсем уставшим.
— На том свете отоспимся, Чайка, — без улыбки ответил он. — Там, говорят, времени много.
Взводный кивнул мне и пошёл дальше.
Вот и весь итог ночи. Немцы собирались взять Дуброву. Вместо этого к обеду от батальона Хааса мало что осталось.
До полудня отдыхать нам Лихой не дал. Фрицы, получившие по зубам, — народ обиженный, может и гадость какую сделать. Так что рота снова взялась за ломы и лопаты. Поправляли ячейки, таскали ящики с патронами, чистили оружие.
Свой карабин я разобрал прямо в сарае, на перевёрнутом ящике. Проверил, почистил, посмотрел. Оружие как женщина, его любить надо.
Мимо сарая то и дело кто-то шлялся. Сначала к ложбине потянулся взвод из соседней роты с пустыми санками, а впереди, сутулясь, шагал Кедров со своими. Потом с дальнего края деревни к штабу провели пленных. Двенадцать человек в шинелях, обмотанных чем попало, в пилотках под бабьими платками. Шли гуськом, поддерживая друг друга, и смотрели под ноги. У двоих щёки побелели пятнами — поморожены всерьёз. Лопата при виде этой процессии открыл было рот, но Кузьмич молча показал ему кулак, и философ передумал высказываться.
Своих убитых третья рота отнесла в крайний сарай. Хоронить решили вечером, в воронке за огородами. Долбить ломами мёрзлую землю под три могилы сил ни у кого не осталось.
Гришин явился к обеду. Не один — с санками. Санки были немецкие, лёгкие, на широких полозьях, и тянул их пулемётчик сам, отказавшись от помощи. На санках лежали два MG, ящики с лентами, ящик с винтовочными патронами, и длинный чехол.
— Видал? — Гришин остановился возле меня, любовно похлопал по ящику. — Ленты. Полные. Я посчитал — тысячи на три выйдет. Это ж моей фрау на неделю хватит. А в чехле ствол. — Пулемётчик понизил голос, словно сообщал военную тайну. — Запасной. Целый. Ты понимаешь, студент?
Он присел на край санок, оглядел своё богатство и вдруг полез в ящик с винтовочными патронами. Покопался, вытащил четыре обоймы, сунул мне.
— На. Для твоей немки. Бери, бери. Без наркомовских.
Я взял. Двадцать патронов к карабину — по нынешним временам целое состояние. Обоймы, правда, мне без надобности. Прицел сидит прямо над затвором, и зарядить такой карабин с обоймы не выйдет: она просто не встанет в паз. Патроны в магазин придётся закладывать по одному, пальцами. Так что обоймы для меня просто упаковка. Удобная, не более.
— Это за то, что ты ночью отличился, — буркнул Гришин. — Народ болтает, наш студент фрица голыми руками взял. Врут, поди?
— Врут, — согласился я. — Разведчики брали. Я рядом стоял.
Пулемётчик хмыкнул, поднялся и снова впрягся в свои санки. Потащил их к сараю, где ждала его фрау, голодная и пока ещё ничего не знающая о своём счастье.
А я задумался о том, что говорил Аристов. Изменили мои действия историю или нет? В Дуброве — да. Живы красноармейцы, которые должны были сегодня погибнуть. Мертвы больше сотни немцев, которые должны были остаться в живых. А дальше… Пятого мая Холм деблокируют. Так написано в учебниках. Если в мае услышу эту новость, значит, история стряхнула меня, как собака надоедливую блоху. Если услышу другую — значит, так тому и быть.
— Чайка! — От штаба по тропинке бежал посыльный, на ходу придерживая на голове ушанку. — К комбату! Живо! Там особист тебя дожидается.
В штабе было накурено так, что щипало глаза. Гордеев сидел за столом, прижимая к уху трубку полевого телефона, и что-то коротко отвечал, всё больше «так точно» и «есть». Лихой стоял у стены, видимо, явился с докладом, да так и застрял. Хорёк, как обычно, торчал у окна. Похоже, другого места в этой избе он для себя не признавал.
Я вытянулся у порога. Комбат глянул на меня поверх трубки, кивнул: стой, жди.
— Так точно. Обоих. Сегодня же. Есть. — Гордеев положил трубку на рычаг и потёр лицо ладонями, будто умывался без воды. Небритый, глаза красные. — Бригада пленных требует. Всех, кого взяли. Лейтенанта в первую очередь. И того, ночного.
— Их повезу сам, — сказал Хорёк, продолжая при этом пялиться в окно.
— Сам так сам. — Комбат пожал плечами. — Конвой дам. Остальных отправим следом, когда разведчики из оврага раненых притащат.
— И Чайку забираю, — добавил особист. — Нужен его немецкий.
В избе стало тихо. Все, как по команде, посмотрели на меня.
— В бригаде свой переводчик есть, — медленно произнёс Гордеев.
— Есть, — согласился Хорёк. Он наконец отлепился от окна и повернулся к нам. — Один на всю бригаду. А пленных у нас теперь три десятка, и половина из них ценные. Теперь эти двое, Хаас и второй… Немцы по дороге, товарищ капитан, бывают очень разговорчивыми. Особенно когда думают, что рядом их никто не понимает.
Я покосился на особиста. Отмаз для того, чтобы забрать студента с собой, у него, конечно, слабенький. На троечку. Пленные могут и правда шептаться по дороге, это да. Но оба они знают — я говорю по-немецки. Хаас считает мои возможности очень слабыми, а Макс… На его допросе я переводил как положено.
— Чайка мне здесь нужен, — отрезал комбат. — Стрелок он хороший, сам видел.
— Товарищ капитан. — Лихой говорил с Гордеевым, но сам смотрел на Пряхина. Нехорошо так смотрел. — У меня в роте и так восемнадцать штыков осталось. Каждый на счету.
— Съездит со мной и вернётся твой Чайка, — высказался Хорёк. — Как бригада решит, что не нужен, так и вернётся.
Сказано это было спокойно, уверенно, но все прекрасно поняли: заливает особист. Никуда Чайка не вернётся. Не для того Хорёк тащит его с собой в бригаду. На самом деле, думаю, товарищ младший лейтенант хочет показать начальству, какой он молодец. Хааса сам взял, Макса притащил боец, за которого Пряхин поручился.